Блог > Вклад: «Детство» М. Горького – четыре лица Алексея Пешкова

«Детство» М. Горького – четыре лица Алексея Пешкова

Пятница, 25 марта 2016, 14:26:31 | Армин Книгге

«Детство»  М. Горького – четыре лица Алексея Пешкова

Кадр из фильма "Детство Горького", 1938 г., режиссер Марк Донской, Алексей Лярский в роли Алексея Пешкова

К 148 годовщине со дня рождения писателя и одновременно XXXVII Горьковским чтениям 28-29 марта 2016 г.: "М. Горький - художник и мыслитель"


Повесть «Детство», первая часть автобиографической трилогии Максима Горького, написанная на Капри, напечатанная в 1913-1914 гг. в газете «Русское слово» - не только одна из самых известных, но и самых значительных книг русской литературы ХХ века. Она сразу была воспринята критикой как создание «нового Горького», большого художника, отказавшегося от своих прежних утопических конструкций «гордого Человека» и «богостроительства», обратившегося к тому заданию, которое гораздо более соответствовало его художественным способностям: правдивому, свободному от идеологических шоров изображению русского человека и русской жизни. При этом не только по тождеству названия с самого начала напрашивалось сопоставление с знаменитым «Детством» Л. Толстого. В этом ракурсе книга Горького не могла не быть воспринята как полная противоположность. «Детство» Толстого – апология лучшего времени жизни человека: «Счастливая, счастливая, невозвратная пора детства!, - восклицает автор. - Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений». Этой похвале детства противостоит фраза в «Детстве» Горького, которая стала крылатой в русской публицистике: «Вспоминая эти свинцовые мерзости дикой русской жизни, я минутами спрашиваю себя: да стоит ли говорить об этом?» Детство Алексея Пешкова в возрасте с 3 по 11 лет (1871-1879 гг.) представляет в основном цепь несчастий, потери отца и матери, испытания жестоких наказаний со стороны деда и постоянного давления невыносимой атмосферы в доме, в котором господствовала «взаимная вражда всех со всеми». Семейная драма Кашириных в связи с социальным упадком хозяина в «Детстве» становится символом не только жизни русского провинциального города, но и жизни большинства населения российской империи. Поэтому уже в первых критических отзывах обсуждался вопрос, какая из двух задач книги являетя главной: биография писателя или изображение общественной жизни, социальный документ. Сам Горький, если следовать прямым высказываниям автора в «Детстве», своей главной задачей считал социальный документ. Размышляя о невыносимой, обильной жестокости жизни в доме Кашириных, он допускает, что подобные впечатления не вызывают у наблюдателя ничего иного, чем жалость к людям, прежде всего к протагонисту: «Но правда выше жалости, - заявляет автор, - и ведь не про себя я рассказываю, а про тот тесный, душный круг жутких впечатлений, в котором жил, - да и по сей день живет, - простой русский человек». Высказывается здесь известная неохота Горького делать свои личные проблемы предметом литературного творчества.

Действительно, отношение автора «Детства» к своему герою, бывшему «я» писателя, эмоционально гораздо сдержаннее, чем в одноименной книге Толстого, где автор сопровождает своего героя с любовью и умилением. Поэтому не удивительно, что некоторые критики говорят о второстепенной роли протагониста в «Детстве». Писатель Михаил Пришвин, в общем компетентный и вдумчивый читатель горьковского творчества, в письме писателю (4 (17) июнья 1915 г.) даже прямо отрицал присутствие автобиографического героя: «`Детство` - очень хорошая книга, но это все-таки половина того, что нужно: не хватает в ней самого мальчика Пешкова». Мнение это в данном контексте не лишено основания. Тем не менее эта гипотеза не оправдывается, если взять ее как исходный пункт анализа произведения. Герой постоянно присутсвует, хотя и в разных выявлениях его характера и его роли. Вместе они составляют, если не гармоничную, то все-таки целую личность «самого мальчика Пешкова» и вместе с тем не только частичный, но и полный комплекс сложного и многозначного содержания «Детства». В подтверждение этого тезиса в дальнейшем представлены четыре разновидности автобиографического героя, четыре лица Алексея Пешкова.


1. Несчастный ребенок, сирота

Бросается в глаза именно тот облик героя, который автор нам не хочет показать, точнее, та сторона его образа, которая способна вызвать у читателя эмоции, не совместимые с главной идеей произведения: несчастный ребенок, бедная сирота, беспросветная судьба которого как бы неизбежно не вызывает ничего иного, чем жалость, сожаление, безнадежную грусть. Не намерен автор возбудить в душе читателя такого типа жалость, христианское милосердие. Сожаление, сочувствие судьбе героя в системе авторской мысли предусмотрено только как переходное состояние к активному сопротивлению тому злу, которое представляет изображаемый мир. Тем не менее следовать автору в этом пункте читателю нашего времени дается нелегко, слишком тяжелы впечатления не только от «свинцовых мерзостей» общей русской жизни, но и от личной судьбы героя.
Первые сцены книги, мальчик в полутемной комнате с мертвым отцом и безумной от горя матерью, рождение брата Максима в этой призрачной обстановке, потом мальчик на скользком бугре у могилы отца при виде беспомощных лягушек в яме – это все образы безнадежности, смерти, сиротства, одиночества. В конце «Детства» Алексей, подросший до одиннадцати лет, стоит «неизмеримо долго» у постели мертвой матери, котороя его в последний момент жизни оттолкнула от себя.
Смерть и сиротство - лейтмотивы «Детства». Алексей окружен как бы случайными, безвременными смертями. Кроме отца и матери это касается трех братьев, умерших в младенческом возрасте. Один ребенок матери бесследно исчез, она отдала его чужим людям. Из пятерых детей один Алексей остался в живых.Он сирота в двойном смысле, еще до ее смерти он лишен любви обожаемой им матери. Она не любит сына, мнимого виновника в смерти мужа, передает его в руки жестокого деда. «Бросила тебя мать-то поверх земли, брат...», говорит дед.
Сиротство является сверх того своего рода знамением семейного несчастья Кашириных. Дедушка называет себя «сиротой», сыном «нищей матери», об отце бабушки ничего не известно, с матерью она тоже жила «Христа ради». Отец Алексея, еще раньше, чем сын, с девяти лет остался круглой сиротой. Сиротство в «Детстве», кроме того, употребляется как метафора состояния заброшенности, одиночества. Мать Алексея на упреки бабушки («не жаль тебе сироту») отвечает: «Я сама на всю жизнь сирота!» Такое чувство заброшенности, одиночества, испытывают и персонажи вне семьи Кашириных, среди них чудак Хорошее дело, чуждый в среде «народа» представитель интеллигенции.
Сам автобиографический герой не называет себя сиротой, но это не значит, что он не знает муки несчастного, заброшенного ребенка. Но страдание героя в «Детстве» изображается не путем психологического анализа со стороны автора, носителя воспоминаний, а метафорическим описанием состояния души в представлении самого ребенка: «Всё, что я видел в доме, тянулось сквозь меня, как зимний обоз по улице, и давило, уничтожало...». В другом месте Алексей чувствует, как «грудь наливается жидким, теплым свинцом, и давит изнутри, распирает грудь, ребра». Посредством такого же физиологического описания передается и трагическое чувство потери любви к матери: «Живая, трепетная радуга тех чувств, которые именуются любовью, выцветали в душе моей, всё чаще вспыхивали угарные синие огоньки злости на всё...»
Учитывая этот комплекс сиротства, можно сказать, что «сам мальчик», которого, по мнению М. Пришвина, не хватает в «Детстве» Горького, все-таки каким-то образом присутствует как живой приемник впечатлений внешнего мира. Тем не менее впечатление странного отсутствия протагониста не совсем лишено основания. Это выясняется при сопоставлении горьковского произведения с «Детством» Л. Толстого. Там отношение автора к своему герою, бывшему «я», представляется как крайняя близость, любовь и умиление. Такой интимности у Горького нет, автор занимает скорее позицию сурового историка. Это, однако, не исключает, что самые потрясающие впечатления задевают и вспоминающего автора и заставляют его «заражать» читателя, возбуждая в нем не любимое идеологом Горьким чувство жалости, милосердия. Двойственное отнощение к ценности жалости – это один из основных проблем всего творчества Горького. И сверх того один из основных проблем русской литературы ХХ века.


2. Алексей как богоискатель

Седьмая глава «Детства» посвящена сопоставлению бабушкина бога дедушкину богу. Об этом времени (герою семь лет или меньше) вспоминает автор: «В те дни мысли и чувства о боге были главной пищей моей души, самым красивым в жизни, - все же иные впечатления только обижали меня своей жестокостью и грязью, возбуждая отвращение и грусть». Горький, ярый сторонник атеизма, с умилением вспоминает богоискателя, кем он был в детском возрасте. При этом религиозный, теологический смысл этого бога неразрывно связан с моральными и эстетическими ценностями: высшее существо привлекает мальчика не своим всемогуществом, а своей неотразимой добротой и красотой. Им противостоят господствующие в окружающем мальчика мире жестокость и грязь. Антропоцентризм мировоззрения Горького уже на этом раннем этапе выявляется в том, что бог мальчика принимает черты самых близких ему людей, бабушки и дедушки (мать из этой сферы исключена, у нее как бы нет религиозных представлений). «Детское различие между богами раздвояло мою душу», - вспоминает автор. Но это соревнование безусловно решается в пользу бабушкина бога. Дедов бог вызывал у Алексея страх и неприязнь: «Он не любил никого, следил за всем строгим оком, он прежде всего искал и видел в человеке дурное, злое, грешное. Было ясно, что он не верит человеку, всегда ждет покаяния и любит наказывать». Как хозяин дома Каширин в совершенстве воплощает эту божественную личность: в качестве воспитателя он как первое дело знакомит внука с церемонией наказания, причем особое внимание уделяется качеству прутьев. Одним из лейтмотивов «Детства» - его восклицание «Эх, вы-и!», в котором выражается презрение к своим неудачным детям и через них всему человечеству. В качестве верующего он строго соблюдает точность священных текстов, утреннюю молитву перед иконами он совершает, «вытянув руки вдоль тело, как солдат». Позднее, бывая в синагогах, Горький понял, что «дед молился, как еврей».

Бог бабушки, в иерархии персонажей второго, если не первого протагониста «Детства», представляет полную противоположность дедушкину богу. Он был «самым лучшим и светлым из всего, что окружало меня, - вспоминает автор, - такой милый друг всему живому». Это не всемогущий бог деда, хотя и бабушка за ним одним признает право судить и наказывать. Ближе ей бог исключительно милый, даже слабый: «Он, чай, батюшка, - рассказывает она внуку, - глядит-глядит с небеси-то на землю, - на всех нас, да в иную минуту как восплачет да как возрыдает: `Люди вы мои, люди, милые мои люди! Ох, как мне вас жалко!`»
Перед иконами бабушка стоит не как солдат, а скорее как подруга бога, беседует с ним на равной ноге, позволяет себе давать ему советы. В молитве она не соблюдает точность текстов, каждое утро находит новые слова похвалы «Богородице преславной». Дед ее за это ругает: «Сколько я тебя, дубовая голова, учил, как надобно молиться, а ты всё свое бормочешь, еретица!»
В системе исповеданий, действительно, трудно найти место бабушке. Ее вера является своеобразным пантеизмом, она даже животным говорит о своем боге. Алексей чувствует, что бабушкину богу «покорно подчиняется всё: и люди, собаки, пчелы и травы; он ко всему на земле был одинаково добр, одинаково близок». Кроме того ее религиозность включает и языческие элементы, она как бы общается с чертями и домовыми, и как плясунья она очаровывает зрителей своим почти магическим талантом.

Все-таки любимая бабушка, «друг на всю жизнь», не соответствует известному идеалу зрелого Горького, нет в ней той энергии, волевого принципа, который необходим в характере не только «гордого», но вообще настоящего человека. Маленький Алексей замечает этот дефицит в любимой бабушке, он не готов согласиться с ней, когда она терпеливо выдерживает и даже прощает зверские истязания, которые совершает над ней муж. Также она не способна и не готова применить свой здравый смысл для решения постоянных конфликтов в семье, она оправдывает свое пассивное поведение цветистыми отговорками: «Тут, Леня, дела-кружева, а плела их слепая баба, где уж узор разобрать!» Метафорой этой пассивности является ее телосложение, которое в глазах мальчика представляет мощную, но мягкую и бесформенную массу. К слабым сторонам этого любимого сушества относится и ее возрастающая зависимость от утешений вина, которая доводит ее до той границы, где угрожает потеря человеческого достоинства.
По сравнению с этой стороной его жены характер дедушки приобретает некотоые плюсы. Он не пьет, что в этом окружении и в процессе его ускоряющего обнищания свидетельствует об удивительной силе воли. Он и не обманывает себя относительно развращенности своих сыновей и старается по силам, хотя и безуспешно, образумить их. Вообще нельзя отказать главе семейства Кашириных, несмотря на его отчасти неприемлемое поведение, в сильном характере. Его требовательный и наказывающий бог помог ему, сыну нищей матери и бурлаку, стать цеховым мастером, уважаемым гражданином города. Алексей чувствует эти достоинства своего бывшего «врага» и мучителя и понимает трагизм его социального падения. Читатель может предположить, что авторитет дедушки у взрослого героя будет составной частью его образа человека. Тем не менее идеалом человечности на всю жизнь останется бабушка, глаза которой «изливали на всех греющий душу свет».


3. Озорник и будущий революционер

После того, как дед в первый раз засек Алексея («до потери сознания»!), мальчик несколько дней хворает. Эти дни нездоровья «были для меня большими днями жизни, - вспоминает автор. С тех дней у меня явилось беспокойное внимаие к людям, и, точно мне содрали кожу с сердца, оно стало невыносимо чутким ко всякой обиде и боли, своей и чужой». Может показаться, что речь идет о самопонимания бедного сироты, несчастного ребенка, который первый раз встретился с угрожаюшими ему опасностями и готовится в будущем вовремя уберечься от них. Но это не так, Алексей отнюдь не намерен избегать столкновения с авторитетами, он готов сопротивляться им, наказывать злодеев своими слабыми силами. Рыцарская натура мальчика выявляется в том, что его мстительные акции относятся не к той обиде, которую он сам испытал, а к злодействам над другими, главным образом над женщинами. Так он любимые святцы дедушки исковеркает не за то, что тот его дальше сечет по ничтожным поводам, а за то, что дед зверски избил свою жену. Самое драматичное выступление Алексея, атака ножом на отчима, вызвана таким же зверским актом. Отчим бил жену в грудь носком сапога.
Алексей считается в доме «озорником». Но нарушение порядка, обычно связанное с поведением озорника, у Алексея имеет особый характер, отличный от массовых случаев нарушения порядка в окружающем его мире. Атмосфера «взаимной вражды всех со всеми» господствует не только в доме Кашириных, но и во всем городе. Везде происходят междоусобицы жителей. Мстя друг другу за обиды, люди издеваются над врагами, рубят хвосты кошкам, наливают керосин в кадки с капустой и т.п. У Алексея подобные шутки вызывают отвращение, иногда он по-своему наказывает виновников. Кабатчицу, которая злобно изругала бабушку, он запирает в погребе, ключ забрасывает на крышу. В образе кабатчицы, толстой женщины «с двойным подбородком и без глаз», сосредоточены целый класс мещанства и его далекая от культуры жизнь. В этом смысле озорство Алексея принимает политическую окраску, предвосхищает ментальность революционера.
Это еще в большей мере относится к поведению мальчика в школе, где он тоже сразу приобретает репутацию озорника. Его проделки там направлены против представителей государственного и церковного учреждения, учителя и священника. Своеобразной апологией озорства оказывается посещение сановника церкви в школе. Епископ Хрисанф, любезный господин, беседует с Алексеем о причинах его озорства, на прощание даже солидаризируется с ним: «Я ведь понимаю, зачем ты озорничаешь!» Зачем именно, епископ не объясняет, но читатель «Детства» в таком объяснении не нуждается. Тема озорства проходит через всё творчество Горького и касается как автобиографического, так и многих других героев (см. линки в конце записи).


4. Алексей как будущий писатель

«Всё было страшно интересно, - вспоминает автор, - всё держало меня в напряжении, и от всего просачивалась в сердце какая-то тихая, неутомляющая грусть». Алексей как жилец дома и участник семейных драм Кашириных является частью этого мира, он погружен в него со всеми личными потребностями, эмоциями и мыслями. Но одновременно мальчик в качестве хроникера и свидетеля происходящего находится как-то вне этого мира. Об этом говорит ключевое слово «интересно». То, что происходит, может быть радостным или удручающим, светлым или мрачным, оно во всяком случае «интересно». Наблюдая драматические события во время пожара и героическое поведение бабушки, мальчик занимает ту же позицию со стороны: «Она (бабушка) была так же интересна, как и пожар...» Вместо бабушкиной формулы «Как хорошо всё!» внук девизом жизни делает формулу «Как интересно всё!»

Любопытство, основная черта психологии творчества у каждого художника, у Горького уже в этот ранний период жизни выявляется с особой силой.
Одновременно развивается в нем интерес к собственно литературному ремеслу, т.е. к слову и книгам. В роли воспитателей и в этой области выступают бабушка и дедушка. Существенной частью образа бабушки является музыка ее речи, близкая народному творчеству сказок и легенд, обильно приводимых в «Детстве». «Говорила она, как-то особенно выпевая слова, - вспоминает автор, - и они легко укреплялись в памяти моей, похожие на цветы, такие же ласковые, яркие, сочные». Обучение славянскому алфавиту, которое проводит с обычной строгостью дед, у мальчика вызывает скорее отвращение, но зато он охотно занимается изучением наизусть священных текстов, соблюдая при этом буквальную точность. С злорадством Алексей указывает дедушке, что тот в молитве пропустил какое-то слово.
Полной неудачей оказывается попытка матери возбудить у Алексея любовь к современной русской поэзии. Для этого нужно было сперва учить его «гражданской» грамоте, и этому требованию мальчик неожиданно сопротивляется. Он не понимает (или притворяется, что не понимает) смысл стихов и начинает, матери на зло, коверкать, искажать стихи. Этот эпизод не только обнаруживает испорченные взаимоотношения сына и матери, но и странные обстоятельства литературного образования писателя. Современная письменность была для него третьей литературной системой после устного народного творчества и церковно-славянской письменности. Это заметно утрудняло писателю разработку единого личного стиля.

Герой «Детства» проходит и своебразную школу рассказывания, разных направлений творчества. Суровый дед неожиданно тоже начинает рассказывать, но в отличие от сказочной фантастики бабушки он не без таланта вспоминает о встречах с французскими солдатами во время наполеоновской войны 1812 года и своей тяжелой жизни среди бурлаков. На то же направление сурового реализма указывают и замечания единственного представителя интеллигенции в «Детстве», по прозвищу Хорошее дело. Он внимательно слушает устные рассказы Алексея о событиях семейной и городской жизни и в каком-то месте прерывает его: «Довольно, больше не надо! Ты уж, брат, всё сказал, что надо..!» Иногда критик отсекает безудержный поток рассказа словами: «Врешь, брат!» Речь идет о склонности мальчика выдумывать что-нибудь и рассказывать как бывшее. Здесь начинается сложная и противоречивая тема «выдумок», «возвышающего обмана» в творчестве Горького.

В «Детстве» автобиографический герой испытывает первый раз прелесть художественной прозы. Знаменательно, что это случается в скандальной истории с украденным рублем, на который Алексей покупает несколько книг (своего рода запретный плод!), в том числе сказки Г.-Х. Андерсена. Поражает его начало сказки «Соловей»: «В Китае все жители – китайцы, и сам император – китаец». «...помню, как приятно удивила меня эта фраза своей простой, весело улыбающейся музыкой и еще чем-то удивительно хорошим», рассказывает автор.
Свое продолжение эта школа литературы находит во второй части автобиографии «В людях», где центральное место занимают «священные книги», лучшие друзья одинокого подростка.


«Одна из вечных русских книг»

Итак, мнение о странном отсутствии главного героя в «Детстве», высказанное М. Пришвиным и другими читателями, при ближайшем анализе не оправдывается. Алексей Пешков является центральной фигурой повести, выявляющей разные стороны своего существа, которые не всегда гармонируют между собой, но тем не менее составляют единую личность. Автобиографический герой – это одновременно несчастный ребенок и озорник, богоискатель и революционер, и при всем этом художник в период становления. Последнее составляющее его существа, которое выражается в его позиции как будто вне изображаемого мира, может, действительно, привести к впечатлению, что «самого», исторического мальчика Пешкова нет, что он является созданием зрелого Горького. Но такой взгляд на вещи ничего не изменяет в живости и непосредственности созданного Горьким образа своего тогдашнего «я». По своей сложности и многозначности этот образ представляет замечательный комментарий ко всему творчеству и жизненному пути писателя.

Как произведение искусства «Детство» относится к лучшему, что написал Горький. Это мнение в удивительном единодушии отражали уже первые отзывы о книге, включая отзывы писателей, которые скорее критически относились к художестсвенной деятельности Горького. Впечатляющую особенность книги многие критики видели в контрасте, с одной стороны, «свинцовых мерзостей» русской жизни, и удивительно «мажорной» тональности повествования, с другой.
Федор Сологуб («Дневники писателей», 1914 г., вып. 1) говорил о «сплошном садизме», который господствует в этом мире и добавляет: «Но ткань рассказа всё же так добротна, что невольно следишь за нею. Всё ждешь, что в темные, узкие души этих людей прольется свет творящего искусства, и мы поймем, почему».
Корней Чуковский («Речь», 1915, вып. 182) назвал метод Горького «чумазой педагодикой» и описал его скорее как гимн жизнерадости: «Но в том-то и чудо», что от этой страшной повести о страшном «словно сияние идет, вся она воплощенное `радуйтесь`, и хотя в ней столько проклятий и ран, это – самая веселая, мажорно-счастливая книга изо всех за десятки лет./…/ Это лучшее изо всего, что им (Горьким) создано».
Самые неожиданные оценки «Детства» принадлежат коллегам, которых обычно причисляли к заклятым врагам Горького. Зинаида Гиппиус в статье 1916 г. назвала «Детство» «самой удивительной книгой» из прочитанных ею за последнее время, а ее автора охарактеризовала как «большого писателя и большого человека» (процитировано по кн. Н.Н. Примочкиной, Горький и писатели русского зарубежья, М., 2003, С. 30). Ее муж, Дмитрий Мережковский, в статье «Не святая Русь (Религия Горького)» («Русское слово», 11 сентября 1916 г.) представил «Детство» как документ исторического события, встречи богоискательства современной интеллигенции и тоски простого народа по обновлению религиозного сознания. Горький, по мнению Мережковского, отменил понятие «Святой Руси», которое внушали россиянам Достоевский и Толстой, и на его место поставил «грешную Русь», которой он, однако, предсказал возрождение к жизни светлой и человеческой. «Вот этою-то верою и делает он, `безбожный`, Божье дело», - заканчивает Мережковский свою похвалу автору «Детства». Своей верой в будущее России «он и близок нам – ближе Толстого и Достоевского», заявляет автор. Не нужно объяснять, что эта концепция выражает скорее любимые идеи представителя религиозно настроенного символизма, чем представления писателя Горького. Тем не менее этот отзыв свидетельствует об огромном эстетическом воздействии этого произведения на умы современников. «Детство», по словам Мережковского, как в смысле художественном, так и в смысле религиозном, «одна из лучших, одна из вечных русских книг».


Текст повести «Детство» по изданию: Горький М. Полное собрание сочинений. Художественные произведения в 25 томах. Т. 15, М., 1972, С. 7-210.
Первые отзывы критики приводятся по комментарю в том же издании (15.572-586).

Близкие по тематике записи на этом блоге
Озорники
Горький-«озорник» и Церковь
СКУКА – Горький о загадочном состоянии «русской души»
Какое христианство нужно России? – Павел Басинский: «Святой против Льва»
Горький-художник – он еще ждет своего открытия

Категория: Спор о Горьком

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы