Блог > Вклад: Максим Горький "Неизвестные рассказы". Берлин, 1941 г. – Тема жалости в безжалостные времена

Максим Горький "Неизвестные рассказы". Берлин, 1941 г. – Тема жалости в безжалостные времена

Воскресенье, 31 июля 2016, 12:13:22 | Армин Книгге

Максим Горький

Солдаты вермахта переходят границу Советского Союза

Предлагаемая запись впервые была опубликована еще в 2013 г. в немецкоязычной версии этого блога. Перевод на русский язык по просьбе издателя был предназначен для публикации в сборнике научных статей, запланированном в России. О том, почему этот проект немецко-российского сотрудничества не удался, расскажу когда-то в будущем.
75-летие нападения нацистского вермахта на Советский Союз предоставило мне актуальный повод познакомить посетителей блога с незаметным на первый взгляд эпизодом восприятия творчества Горького в Германии, который открывает широкий горизонт эстетических, исторических и философских вопросов.


Выход тома рассказов Максима Горького [1] в столице Германии в год нападения вермахта на Советский Союз заставляет задуматься. Не только потому, что таким образом был напечатан запретный в гитлеровской Германии писатель, бывший «соратник» Сталина и первый писатель Советской России. Вызывает вопросы и содержание книги. Большинство из семнадцати рассказов, составляющих том, появились впервые на немецком языке или в новом переводе, так что они по праву названы «неизвестными». Книга появилась в издательстве Гербиг (F.A. Herbig Verlagsbuchhandlung), в качестве переводчика назван Пауль Камин. Введeния или послесловия, по которым можно было бы что-нибудь узнать об истории возникновения книги, не существует. Я наткнулся на эту книгу в работе моего коллеги Фридриха Хюбнера «Русская литература ХХ века в переводах немецкоязычного ареала» (2012 г.) [2]. В этой откомментированной библиографии собраны 3220 названий произведений русской художественной литературы, впервые вышедших с 1900 по 1990 гг. в переводе на немецкий язык в немецкоязычном ареале (Германия, Швейцария и Австриия). В десяти главах, представляющих отдельные периоды восприятия русской литературы в названных странах, наряду с названиями книг предлагаются содержательные комментарии, в которых рассказывается о политических, культурных и правовах условиях книжного дела в те годы, об издательствах и значительных личностях, которые содействовали процессу ознакомления немецкоязычной публики с русскими писателями дореволюционного и советского периодов, в том числе такие известные переводчики Иоханнес фон Гюнтер, Артур Лютер, Александр Элиасберг, издатели И.П. Ладыжников, В. Херцфельде и др. Творчество Максима Горького в этой книге занимает большое место, поскольку внимание немецкоязычной публики в особой мере было направлено на художественную и политическую личность писателя, мировая слава которого в начале века даже превосходила известность знаменитых современников Л. Толстого и А. Чехова.
По отношению к изданию «Неизвестных рассказов» Хюбнер отмечает, что оно является «последним свидетельством немецко-советского сближения» [3] после заключения Договора о ненападении между Германией и Советским Союзом и перед нападением Гитлера на страну своего партнера. Одно это обстоятельство оправдывает пристальное внимание к данной книге. Можно, например, допустить, что она находилась в солдатском ранце того или другого участника похода в Россию и служила владельцу своего рода страноведческим учебником. Какое впечатление книга могла бы произвести на солдата вермахта на восточном фронте? Помимо таких политических размышлений содержание тома возбуждает и чисто литературоведческий интерес. Почему издатель выбрал новые, неизвестные в Германии рассказы, и какими критериями он руководствовался при этом? Найти подробности о личности переводчика Пауля Камина и о профиле издательства Гербиг того времени мне не удалось. Бюро преемника издательства Гербиг в Мюнхене, группа книжных издательств Ланген Мюллер, Гербиг и др., на мой вопрос сообщило, что в его распоряжении нет книг или документов того периода деятельности издательства. Тем не менее нетрудно заметить, что издатель (Камин или кто-то другой) посредством «неизвестных рассказов» старался представить и «неизвестного Горького», образ которого заметно отличался как от «буревестника революции», так и от государственного писателя 30-х годов. В предлагаемых рассказах в целом создается образ автора, в котором (за иключением последнего текста собрания, который требует особого комментария), совершенно отсутствует боевой дух, природа революционера. Вместо этого мы знакомимся с художником, который смотрит на окружающий мир в душевном состоянии печали и сострадания. В этом мире господствуют чувства злобы, зависти и жестокости, а одновременно встречаются и неожиданные и поражающие своей исключительностью случаи сочувственного отношения к страдающим людям, жертвам тех же злобы и жестокости. Выявление человечности, христиански окрашенной жалости в мире неизвестных рассказов представлено не как свойство «нормальных» людей, а как редкая одаренность отдельных личностей, которые в своем окружении обычно считаютя «странными», неразумными существами, чудаками.
Им, без сомнения, принадлежат симпатии автора. Если учесть, что Горький был убежденным противником христианской жалости, оскорбляющей «гордого человека», выбранная здесь тематика должна казаться неожиданной или даже неправильной в качестве «типично горьковской». Только в конце книги, в лирическом рассказе «Часы», мы встречаемся с известным Горьким, «волевым» человеком, который призывает к борьбе со скукой жизни.
Собрание «неизвестных рассказов» таким образом свидетельствует о двойственном отношении писателя к жалости, одной из фундаментальных ценностей не только христианства, но и секулярного гуманизма, выдающимся сторонником которого являлся Горький. Думается, что составитель собрания руководствовался желанием представить в этой книге не идеолога, а художника-гуманиста Горького. В условиях конфронтации двух тоталитарных систем, в идеологии которых господствовало чувство ненависти к врагам и жалостное отношение к людям считалось подозрительным, выбор такой тематики был актом тайного сопротивления.


Горький в «Третьем рейхе» - «недочеловек» и «большевист»

Прежде чем приступить к обсуждению содержания книги, следует сказать несколько слов об условиях восприятия Горького после прихода к власти национал-социалистов. Имя Максима Горького появилось в 1933 году на первых списках «достойных сожжения» книг, составленных берлинским библиотекарем В. Германом. По этим спискам Союз немецких студентов планировал свои акции «против негерманского духа». В том же первом году нацистской власти газеты сообщили о том, что все произведения Горького были устранены из публичных библиотек рейха. Праздник в честь Горького в дрезденском Центральном театре был запрещен как явление «культурного большевизма в Саксонии». Названные и ряд других данных по этой теме представлены в библиографии «Максим Горький в Германии», вышедшей в 1968 году в издательстве Академии наук в Берлине (ГДР) [4]. Несмотря на некоторые недостатки этой работы, обусловленные идеологическими инструкциями по изучению горьковского наследия, она до сих пор является ценным источником для всех интересующихся многосторонней и изменчивой судьбой наследия Горького в Германии. Наряду с названиями произведений Горького, вышедших в Германии с 1899 по 1965 г., в библиографию включены и отзывы о них в периодической печати.
Образцом тональности в обращении с Горьким в органах национал-социализма является статья «Максим Горький и недочеловечество», появившаяся в ежемесячнике «Мировая борьба» (Der Weltkampf, 1936 г.)[5]. Опасным врагом Горький должен был показаться национал-социалистам не только вследствие его близости к большевизму и советскому государству, но и тем, что голос писателя мировой известности в последние годы жизни стал одним из самых мощных оружий в борьбе с фашизмом в Европе. Его статьи, опубликованные в «Правде» и «Известиях», появились во Франции и Швейцарии в переводе на французский и немецкий язык. Сборник статей Горького с названием самой известной из них «Если враг не сдается, его уничтожают», вышел в 1938 году в Париже и одновременно в Цюрихе. [6] Национал-социалистическая пропаганда поэтому была направлена на то, чтобы уничтожить его моральный и художественный авторитет, представить его как примитивного «большевиста», «недочеловека» (Untermensch). В первые годы нацистской власти эта кампания не была успешной. До 1933 года Горький оставался самым популярным русским писателем на всем немецкоязычном пространстве. Многотиражные собрания его сочинений выходили в издательствах И.П. Ладыжникова, К. Вольфа и братьев В. Герцфельде и Д. Хартфилд («Малик-Ферлаг») вместе с многочисленными изданиями отдельных произведений в других престижных издательствах. Тем не менее исчезнование его книг в книжных магазинах и библиотеках не могло остаться без последствий. Часть этого дефицита была компенсирована усилением публикаций горьковского творчества вне Германии, особенно в издательствах Коммунистической партии Германии и Советского Союза. Так, основанное немецкими эмигрантами в Москве специальное издательство VEGAAR (Verlagsgenossenschaft auslaendischer Arbeiter; Издательское товарищество иностранных рабочих) продолжало издание собраний сочинений Горького, начатое еще в немецких издательствах. В библиографии Ф. Хюбнера отмечается, что издательство VEGAAR с 1933 г. практически пользовалось мировой монополией в распространении всей русской и советской литературы на немецком языке.[7]
С переходом творчества Горького из независимых частных учреждений в распоряжение партийных и государственных деятелей не могла не произойти по-новому сильная политизация облика писателя, многострадального по этой части. Репутацию независимого представителя мировой литературы он на Западе потерял уже в 1928 году в связи со своим возвращением в Советскую Россию. Теперь он оказался окончательно в плену советской власти. Образ большого художника и человека широкой натуры отошел на задний план в пользу политического деятеля и руководителя советской культуры.
В этом контексте следует понимать и решение нобелевского комитета Шведской академии в 1933 году присудить премию по литературе не Горькому, который еще в 1918 году впервые был выдвинут в кандидаты, а его коллеге и сопернику Ивану Бунину. В отзывах на решение нобелевского комитета явно прослеживается политический характер этого события. Влиятельный в Германии ученый-славист Артур Лютер по этому поводу заметил, что он оценивает писателя Бунинa «выше Горького и советских вельмож».[8] Напомним о противоположной оценке в известном высказывании поэта Марины Цветаевой в частном письме: «Я не протестую, а только не согласна, ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее – Горький. Горький – эпоха, а Бунин – конец эпохи». [9] Следует, однако, отметить, что решение комиссии в данной ситуации было неизбежным. В этом призналась и Цветаева: «Но - так как это политика, так как король Швеции не может нацепить ордена коммунисту Горькому».


Жалость вместо борьбы за свободу

Все выше упомянутые события могли быть известны каждому читателю, который держал в руках «Неизвестные рассказы» Горького или даже взял книгу с собой на восточный фронт. Если бы он надеялся найти в этой книге представителей «недочеловечества» или «советских вельмож», он несомненно был бы разочарован. Но и те читатели, которые искали там хорошо известного в Германии «буревестника» Горького, борьца за свободу, не могли бы быть довольны этим собранием. Среда революционеров и интеллигенции в этом мире почти полностью исключена. Существует лишь жизнь простых людей, рабочих, крестьян, босяков, воров и чудаков разного рода. Среди них немало людей, в которых такие недостатки, как болезни или физические уродства, связаны с своеобразной душевной красотой, которая выражается в сочувствующем отношении к страдающим людям. Следует отметить, что мы в предлагаемой книге имеем дело исключительно с молодым Горьким, у которого эмоциональное отношение к миру и людям явно превалировало над идеологическими убеждениями писателя. Рассказы опубликованы не позже 1901 года («Песня о слепых»).

Тема жалости в этой книге представлена не как один мотив среди других, а как фундаментальная проблема человека и общества. Можно предположить, что составитель сборника как бы хотел вынести этот вопрос на обсуждение и представить противоположные оценки жалости и сострадания. В большинстве рассказов главные герои так или иначе решают вопрос «жалеть или не жалеть», причем симпатии автора явно на стороне тех, кто активно доказывают свое сострадательное отношение к людям, находящимся в тяжелом, несчастном положении, а не на стороне тех, кто такое поведение считает неразумным и глупым. Герой рассказа «Ванька Мазин», отмеченный уродливостью тела и вообще «несуразный» человек, над которым издеваются товарищи по плотнической артели, приобретает их уважение и восхищение бесстрашным поведением. Он спасает подрядчика, который на стройке попал в опасное для жизни положение. Хозяин, мучитель своих рабочих и крайне несимпатичный человек, как качестве вознаграждения за этот геройский поступок сует своему спасителю в руки «трешницу». Ванька возмущается не ничтожностью суммы, а вообще способом материального «вознаграждения»: «Да разве я это за трешницу? /.../ Неужто ты не понимаешь, что я из жалости к душе твоей полез за тобой...?» [10] В разговоре с товарищами он признается в том, что хотел задать хозяину трёпку. «Да жалко уж больно стало... Дурак он, вижу я...» (III, 524).
Вор Семага («Как поймали Семагу») во время бегства от полиции находит в снегу узел с маленьким ребенком, который жалобно пищит. Вор в недоумении, он уходит прочь от ребенка и мысленно ругает бессовестную мать, которая бросила его. Но вскоре возвращается, «охваченный чем-то тоскливым, смятенный и от жалости к ребенку уже и сам жалкий, как ребенок» (II, 359). Он сует себе находку за пазуху и идет по улице, чувствуя, как маленькое тело шевелится на груди. Его ловят полицейские, и оказывается, что ребенок мертвый. Взглянув на трупик, он со вздохом говорит: «Эх ты! Задарма, значит, я втрескался из-за тебя!» (II, 361) Но он, как и Ванька Мазин, никак не раскаивается по поводу своего поступка. Краткий момент в роли заместителя матери был для него радостным переживанием. Герой рассказа «Дележ», мальчик, которого пьющая тетка посылает на улицу просить милостыню, добровольно оставляет часть своей добычи менее удачному нищему. Тот, бывший лакей и талантливый актер, сумел расстрогать мальчика своими рассказами о своей несчастной жизни. Мотивом поступка мальчика опять является жалость. Мальчик передает сомнительному субъекту даже больше того, что тот попросил, хорошо зная, что дома его ждет наказание. То, что мальчик к тому же еще и горбун, свидетельствует о склонности молодого Горького пересолить в усердии возбудить у читателя те же чувства, которые переживают «положительные» герои: жалость, сочувствие, милосердие. Но эти случаи излишней сентиментальности ничего не изменяют в убедительности изображения вечной темы.
В заглавии рассказа «Ма-аленькая!..» слышится интонация погребальной песни или плача, исполненного стариком и старушкой, идущими на богомолье в честь умершей молодой женщины. Она два года жила с ними в деревне и своей бескорыстной заботой о людях приобрела уважение и любовь всего деревенского мира. Из характеристики этой женщины, полной восторга и умиления, читатель может заключить, что эта «барышня» и «грамотейка» была ссыльной революционеркой, о чем паломники ничего не знают. Героиня рассказа - является единственный в книге персонаж из среды левой интеллигенции, бесконечно далекой от жизни деревенской России. Мостом между этими чуждыми друг друга мирами являются не революция и пролетарская ненависть, а христианское милосердие.


«Жалость – это глупость»

Россия, однако, как во всем творчестве Горького, так и в этом особом собрании не представлена как идиллия гуманности. В резком контрасте к случаям выявления жалости автор, в известном автобиографическом образе «проходящего», становится свидетелем случаев категорического отказа от жалости и нескрываемой жестокости. В рассказе «На соли» автобиографический герой сам становится жертвой такого поведения. Товарищи по каторжной работе на раскаленной южным солнцем земле издеваются над новичком, манипулируя его тачку таким образом, что ручки срывают кожу с ладоней, и со злорадством следят за его беспомощной реакцией. «За что вы меня обидели, - спрашивает молодой человек своих мучителей. Разве я не такой же, как вы, человек?!» ( I, 197-198) Этим безответным вопросом рассказ мог бы кончиться, но Горький не желает допустить такого пессимистческого финала. Пламенная речь новичка не остается без воздействия на души товарищей. Им становится стыдно и они собирают ему на дорогу. Моралист Горький побеждает художника. (Не исключено, конечно, что в действительности так и случилось.) В рассказе «Вор» конец не такой благополучный. Семилетний мальчишка, пойманный на краже куска мыла, становится жертвой садистских игр торговца. Никто ему не помогает.
Безжалостно ведут себя и члены деревенского мира в рассказе «Шабры». Они передали суду одного из них, который взял на себя вину за совершенное коллективное преступление. Когда он возвращается из тюрьмы, соседи отказывают ему в праве жить рядом с ними. Тот факт, что такие случаи бесчеловечности имеют место в деревне, в мире так любовно изображаемого русской классикой мужика, в творчестве Горького, автора «Челкаша» и два десятилетия спустя пресловутой статьи «О русском крестьянстве», не является неожиданностью.
Русский крестьянин в качестве отрицательного героя изображен в рассказе «Финоген Ильич», который может считаться ключевым применительно к теме жалости. Финоген, «птица хищная и умная», представляет в деревне силу, в своем поведении он руководится ценностями «ум» и «разум» исключительно в связи с собственной «выгодой». Она несовместима с жалостью. В разговоре с соседом Финоген высказывает мнение, что было бы неплохо устроить в деревне трактир и в обычной его хитрой манере испытывает соседа, почему это еще не случилось. Ефим, добродушный человек, отвечает: «По жалости нашей, надо полагать...» (IV, 516). Сам Финоген только что говорил о том, что с трактиром, стало быть, начнется в деревне «пьянство и порча девок», и сосед поэтому высказывает мнение, что надо решить это дело «по совести». Для Финогена это очередная оказия выступить в роли головы деревни и философа: «Не по жалости и не по совести, а говори – по разуму». Он упрекает Ефима в том, что он помогает родственнику, пьянице и неспособному к работе, но – по мнению соседа – не плохому человеку. «Не все помощи достойны...,- заявляет Финоген - , но которые способные... работящие, с умом в голове, - тех поддерживай!» (IV, 517) Вопреки этому девизу Финоген, однако, противодействует попытке пришельца Лохова, вполне работоспособного купца, устроиться в деревне и употребить свое скромное богатство на благо процвета местного края. Финогену очень хотелось бы распорядиться деньгами купца, но он не готов разделить власть с соперником. Когда Лохов уезжает, разочарованный неудачным результатом своего пребывания в деревне, Финоген с презрением высказывается о своем конкуренте: просто не хватало ему смелости. Он, Финоген, на его месте по-иначе «оборудовал» бы свои дела: «А он что? Дурак!..» (IV, 528)
Ефим осмеливается осторожно противоречить дeревенскому голове и тем самым берет на себя роль автора-моралиста: «Видно, бог дураков-то больше любит...»
«Финоген Ильич» - содержательная аллегория, дающая повод к размышлению о разных сторонах социальной истории России (и не только России). Ведущие принципы «ума» и «разума» раскрывают негуманную сущность каждой социальной политики, основанной исключительно на «пользе» - государственной, общественной или индивидуальной. В дальнейшем сам Горький не раз находился в опасной близости к проповеди Финогена Ильича, в частности когда он вслед за Ницше осуждал христианскую этику сострадания или в «Правде» и «Известиях» проповедовал пролетарскую ненависть к врагам и героизм сильных, здоровых, молодых советских рабочих. Значит, и в советской модели жизни были «не все помощи достойны... но которые способные... работящие...».


Песни печали и безнадежности

К теме сострадания относится и то состояние души, которое в русском языке обозначается словами тоска, скука, грусть и др. Это как бы беспричинное настроение печали и безнадежности, в котором высказывается безысходное положение человека в этом мире. В «Неизвестных рассказах», как и во всем творчестве Горького, это настроение нередко изображается посредством музыкальных мотивов пения и песни. Поющий человек как бы жалеет самого себя – без того отрицательного значения, которое обычно связывается с понятием жалости к себе самому (Selbstmitleid). В песне, точнее в акте его музыкального исполнения, в голосе поющего человека, выражается то, что в слове или
звучит как банальность, либо то, что выразить вообще нельзя: чувство невозможности счастья, неотвратимости смерти, экзистенциальной обреченности человека. Горький это настроение не раз создавал в широко развивающихся эпизодах. В обсуждаемой
книге два рассказа представляют образцовое проведение этой темы. В рассказе «Два босяка» (в немецком переводе „Sonnenbrueder“ (Солнечные братья)) угрюмый «философ» Маслов и веселый Степок, разные по натуре, с одинаковой страстью дуэтом исполняют свою любимую песню «Разгони ты, ветер, тучи грозные!../ Ты развей-ка грусть-тоску-у мою-у...» (II, 162-163). Временный их попутчик, автобиографический «я», испытывает сильное воздействие, исходящее от пения: «и постепенно слова песни рождали из себя ту заунывную русскую мелодию, прерываемую краткими криками, что всегда заставляет вооображение слушающего рисовать погибающего, его безнадежные жалобы и стоны и последние вспышки угасающей энергии» (II, 163). Слушая голос Маслова, рассказчику показалось, что он «отпевал себя». Сцена происходит на фоне прекрасной крымской природы, с типичными для романтизма босяцких рассказов Горького элементами моря, гор и ночного костра и тем самым составляет эффектный контраст к основному настроению грусти. В рассказе «Песня о слепых» этот контраст отсутствует, местом действия является мрачный кабак на окраине города, где куча оборванцев слушает названную в заглавии песню о слепых. Поет женщина, немножко выпившая и лишенная женских прелестей, но это не умаляет сильный эффект от ее выступления. Она вспоминает группу слепых нищих в Киеве и их песню, протяжную монотонную жалобу слепых о том, что они лишены способности видеть «мир божий», «ясну солнечку»: «Ой, свят-атая ма-ати божа-ая, / Ой, за-а что-о ты на-аказала-а на-ас?» (V, 501). Автобиографический герой, опять в роли стороннего наблюдателя и слушателя, резюмирует свои впечатления словами: «Во мне эта песня будила странное, большое и жуткое чувство. Было мне жалко всех - и слепых, и зрячих, и самого себя – за всё то, что я видел в жизни моей».


Горький – певец христианского милосердия?

Приведенные эпизоды представляют экстремальные ситуации, но выраженное в них настроение грусти и сострадания в известной мере характерно для всего собрания «Неизвестных рассказов». Сочувствие к страдаюшим, измученным людям как в конкретных ситуациях, так и в экзистенциальной обобщенности, характеризует не только персонажей с добрым сердцем, но и автобиографического героя и вместе с ним автора собрания. Можно ли допустить, что Горький, певец ницшеански окрашенного гордого человека, который категорически отвергает жалость и милосердие, оскорбляющие достоинство личности, в действительности является проповедником сострадания или даже христианского милосердия? Как бы ответом на этот вопрос, в основном отрицательный, является последний текст собрания «Часы», по жанру напоминающий что-то вроде стихотворения в прозе, по теме - размышления о смысле времени и человеческой жизни. Впервые текст был напечатан в газете «Нижегородский листок» (1896) с подзаголовком «Элегия».
На первый взгляд может показаться, что тема грусти и безысходности бытия и в этом произведении занимает первое место. Ведь однобразный «тик-так», с которого начинается каждая из восьми частей, обозначает равнодушие и математическую холодность часов, т.е. времени: «...с каждым звуком жизнь сокращается на секунду, на крошечную частичку времени, данного каждому из нас» (III, 456). В таком положении человеку, казалось бы, ничего не остается, кроме бездонного фатализма. Но в этот момент берет слово другой Горький, тот, которого мы знаем, волевой, гордый человек, который не согласен с таким жалким поведением и призывает к сопротивлению власти времени: «... нам, если мы хотим жить, - нужно создавать себе иные часы, полные ощущений и мысли, полные действий, чтобы заменить эти скучные, однообразные, убивающие душу тоской, укоризненно и холодно звучащие часы» (III, 457). В стиле проповеди покаяния автор устрашает своих слушателей, напоминает им о том, что от них после смерти ничего не останется, «кроме вашего тела, которое будет дурно пахнуть» (III, 458). Человек должен возмутиться этой кричащей несправедливостью, бороться с ней доказывая, что он оставит от себя на благо потомков свои мысли и свои дела. А для этого человек должен отказаться от стенаний, - заявляет автор - , от сострадания к самому себе и от всякого культа страдания: «Все люди одинаково несчастны, но более всех несчастен тот, кто украшает себя своим несчастием». В конце произведения и тем самым в конце издания «Неизвестные рассказы» стоит восклицание: «Да здравствует человек, который не умеет жалеть себя!» (III, 460).


Призыв к жалости – против двух безжалостных режимов

Мы не знаем, какими мотивами руководствовался составитель сборника «Неизвестные рассказы», поставив этот боевой клич в конец книги. Но можно с уверенностью сказать, что он не был намерен подвергать сомнению весь мир предыдущих рассказов и вместе с тем господствующую в нем атмосферу грусти и сострадания. Можно предположить, что трактат «Часы» с новым обликом автора и новой тональностью должен был служить просто эффектным заключением в стуктуре книги. Кроме того следует иметь в виду, что заключительная формула не прославляет человека, который не умеет жалеть д-р-у-г-и-х! Отвергается не всякое сочувствующее отношение к людям, а «самоукрашение» личности своими страданиями и все формы идеализации страдания. Тем не менее в композиции сборника обнаруживается конфликт в сознании писателя Горького, отражением которого является конфликт в пьесе «На дне». Как подобает человеку относиться к несчастному ближнему: сочувствовать ему, утешать или взывать к гордости и активному противоборству мучащим его силам? В литературе о Горьком не раз отмечалось двойственное отношение автора к «утешителю» Луке – в отличие от однозначного одобрения мыслей в речи Сатина о «гордом человеке». Не случайно публика нередко относилась положительно к фигуре Луки (в берлинской постановке Макса Рейнхардта актер выступал в костюме Льва Толстого). Горький-художник не мог не изобразить благодарные реакции жителей ночлежки на внимательное и сочувствующее обращение с ними Луки, в то время как Сатин, несмотря на свою сомнительную социальную роль, высказал мнение идеолога Горького. В советское время идеолог победил над художником, и Горький обьявил Луку «вредной» фигурой. Как автор директивных в смысле государственной идеологии статей в «Правде» и «Известиях» он последовал линии, которая началась в его ранних программных произведениях: против «культа страдания», «утешительства» и «жалости к самому себе». Сборник «Неизвестных рассказов» в 1941 году представляло облик автора, который заметно отличался от хорошо известного и в Германии представителя сталинского режима, смерть которого пять лет назад стала событием мирового масштаба. Скончался ведущий глашатай культурной политики, целью которой был создание нового человека. В отличие от Сталина Горький представлял себе этого человека не рабом и слепым инструментом государственного аппарата, а свободным созидателем и властелином своей судьбы. Тем не менее Горький своими выступлениями вольно или невольно поддерживал идеологию «безжалостности». Жалеть жертв репрессии, отказываться писать доносы на «антисоветские элементы», не осуждать виновных (и вполне невинных) коллег или родственников – всё это считалось преступлением против народа и государства. В русской литературе эта переоценка моральных принципов привела к разрыву между новой идеологией и гуманистическими традициями классики. Жалость, сострадание и милосердие по отношению к героям типа Акакия Акакиевича и всем «униженным и оскорбленным» расценивались как «неправильная» или даже преступная линия поведения. Нравстевнная раздвоенность сознания писателей выражалась в таких парадоксальных формулах как «Не жалеть нельзя и жалеть нельзя» (А. Неверов) или «Стыдно быть добрым» (Л. Андреев). [11]
Можно предположить, что и сам Горький находился в этой конфликтной ситуации и в связи с этим в тридцатые годы не принимал многое из своего раннего творчества. Этим отчасти объясняется и то, что ни один из «Неизвестных рассказов» при жизни писателя не вошел в прижизненные собрания его сочинений.

В ситуации 1941 года издание этих произведений, без сомнения, могло или даже должно было быть понято как голос против двух «безжалостных» тоталитарных режимов. Один из них, немецкий нацизм, собирался напасть на партнера договора о ненападении, но сталинский режим в сотрудничестве с Гитлером на основе того же договора доказал не более высокий уровень его моральных принципов. Соперники в борьбе за превосходство в Европе, они были единомышленники по насильственному «единению» своего народа и беспощадному уничтожению всякой оппозиции. Трагедия Горького состояла в том, что он поддерживал эти преступления в надежде на настояшую культурную революцию и появление истинного нового человека.


Горький в побежденной Германии

Противоречивость судьбы этого большого писателя выявилась и в дальнейшем процессе восприятия его творчества в Германии. Четыре года спустя Горький, недавний запрещенный представитель неполноценной славянской расы, вернулся в образе его творчества в побежденную Германию как первый классик победителей. Его произведения появились на немецком языке в издательстве Советской Военной Администрации (SWA-Verlag), в том числе уже в 1945 и 1946 годах воспоминания о Толстом, автобиографическая трилогия, несколько изданий избранных рассказов и большое число отдельных повестей и пьес. [12] Это был неплохой материал в целях «перевоспитания» населения Германии в духе гуманизма. Но успеху этого проекта с обеих сторон препятствовали политические интересы. Советская администрация представляла немцам не гуманиста и художника Горького, а соратника Ленина и Сталина и основоположника социалистического реализма. Таким образом новые хозяева невольно помогали немецким читателям уклоняться от влияния этого «большевиста» и классика оккупантов. Дальнейшее развитие восприятия творчества Горького в ГДР тоже не оказалось счастливым эпизодом в истории немецко-российских культурных отношений. Несмотря на значительные успехи в научном исследовании горьковского наследия в восточной части Германии писатель остался под жестким контролем партии и дальше распространялся в идеологически «упрямленном» виде, который не был способен возбудить интерес интеллигентного читателя. В школах ГДР мучили учителей и учеников догматическим чтением повести «Мать» и «Песни о буревестнике». Поэтому никого не могло удивить то, что Горький после объединения Германии бесславно изчез в архив побежденного коммунизма. Академическое литературоведение ФРГ и до и после объединения не особенно старалось вернуть в научный и публичный обиход самого успешного в Германии русского писателя XX века. Только на сцене он остался автором мировой известности, проза его сегодня почти забыта. Прощальный роман «Жизнь Клима Самгина», при всех его недостатках большая и литературоведчески крайне интересная книга, даже в кругах славистов не читается. Таким образом Горький в стране своей бывшей славы стал упущенным шансом в истории взаимного обогащения двух культур.



Критика жалости не равнозначно с тоталитаризмом

Следует в заключение сказать несколько объяснительных слов о проблеме критического отношения к христианскому милосердию, как оно выявляется в философии Ницше и в более популярной форме в творчестве Горького. Более или менее насильственное включение идей «сверхчеловека» и отвержения «жалости» в идеологию советского коммунизма не следует понимать как свидетельство антигуманного или тоталитарного характера этих идей. Они - как у Ницше так и у Горького - были частью духовного движения антиавторитаризма и борьбы за освобождение личности от религиозных и социальных пут. В советском горьковедении участие Горького в распространении подобных «фашистских» представлений категорически исключалось. Только в последние десятилетия началось серьезное исследование восприятия Ницше в России и роль Горького в этом контексте. [13] Что касается писателя Горького, то нельзя сказать, что он проповедовал отказ от жалости и всякого сочувственного отношения к несчастным, преследуемым, униженным и т.д. людям. В один из самых тяжелых моментов жизни, под впечатлением варварских и кровавых событий революции, он писал в статье «Новой газеты», приуроченной к Рождеству Христову 1917 года, о «двух величайших символах» справеливости и красоты: «Христос – бессмертная идея милосердия и человечности, и Прометей – враг богов, первый бунтовщик против Судьбы».[14] Это кредо, высказанное в экстремальной ситуации, конечно, не может считаться неколебимым убеждением писателя, которым он всегда руководствовался в своем поведении, но оно обозначает идеальный образ нового человека, в котором, по его убеждению, когда-нибудь будет соединяться кажущееся несоединимым. В этом утопическом идеале выявляется широкая натура художника Горького.

Примечания

[1] Maxim Gorki, Unbekannte Erzählungen. Aus dem Russischen von Paul Kamin. Berlin, F.A. Herbig Verlagsbuchhandlung 1941 [без указания года].
[2] Friedrich Huebner, Russische Literatur des 20. Jahrhunderts in deutschsprachigen Uebersetzungen. Eine kommentierte Bibliographie, Koeln, Weimar, Wien, 2012 (Bausteine zur slavischen Philologie und Kulturgeschichte, NF, Reihe C, Bd. 4)
[3] F. Huebner, С. 168-169.
[4] Maksim Gorki in Deutschland. Bibliographie 1899 bis 1965. Zusammengestellt und annotiert von E. Czikowski, L. Idzikowski und G. Schwarz, Berlin, 1968 (Deutsche Akademie der Wissenschaften zu Berlin. Veroeffentlichungen des Instituts fuer Slawistik, Sonderreihe Bibliograpie, Nr. 2).
[5] Maksim Gorki in Deutschland, С. 214.
[6] Maksim Gorki in Deutschland, С. 217.
[7] F. Huebner, С. 606.
[8] Maksim Gorki in Deutschland, С. 207.
[9] Марченко T., Русские писатели и Нобелевская премия (1901-1955), Кёльн Веймар Вена, 2007, С. 428.
[10] Горький М., Полное собрание сочинений. Художественные произведения в 25 т. М., 1968-1976. Т. 3, С. 522. В дальнейшем данные в тексте указания на том (римская цифра) и страницу относятся к этому изданию.
[11] Высказывания писателей приводятся в статье В. Перцовского «Сквозь революцию как состояние души. Заметки о советской литературной истории» (Новый мир. 1992, 3, С. 22)1.
[12] Maxim Gorki in Deutschland, С. 221-228.
[13] См.: Колобаева Л.А. Философия и литература: параллели, переклички и отзвуки. М., 2013. - В работе обсуждаются проблемы восприятия Ницше в России, в частности и проблема жалости в творчестве Горького.
[14] Горький М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре / подготовка текста И. Вайнберга. М., 1990. С. 156-158.

Категория: Произведения Горького

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы