Блог > Вклад: Русские вечера (III)

Русские вечера (III)

Воскресенье, 04 января 2009, 17:56:15 | Максим Горький

Из цикла «По Руси»: Русские вечера (III)

ВЕЧЕР У СУХОМЯТКИНА

В ряду «Русских вечеров» (см. предыдущие записи I и II) «Вечер и Сухомяткина» является, пожалуй, самым комичным, но одновременно и самым жутким рассказом.
Весь этот странный спектакль, к которому купец Сухомяткин «покорнейше» просит Пешкова, производит впечатление какого-то кошмара, гротескный характер которого усиливается тем, что участвующие актеры (две супружеские пары) презентируют это сугубо банальное мероприятие как доказательство какой-то высшей культуры, царствующей в их доме.

Раз в месяц молодой Пешков получает от купца Сухомяткина записочку такого содержания: «Уважаемый, покорнейше прошу пожаловать завтра к нам на трехэтажное удовольствие». «Три этажа» обозначают трехчастную программу вечера: первая часть проходит в паровой бане, вторая в столовой за роскошным ужином, а в третьей части хозяин с другом выступают как фокусники.

Первый этаж удовольствия: Баня

Участвуют в этом удовольствии трое мужчин: Сухомяткин, его друг Матвей Лохов, председатель местного биржевого комитета, и Пешков (Горький), гость, журналист и рассказчик от первого лица. Обслуживает их кучер Панфил, «зверовидный» человек. Сначала мужчины предаются исключительно наслаждению в горячем пару, потом начинает «философский разговор»:

- Чего я не понимаю – так это стыда! Например: при одной женщине можно ходить голым, а отчего же при трех – стыдно?
Кучер фыркает в шайку, разбрызгивая мыльную пену, а Лохов солидно замечает:
- Татары да турки, наверное, и при трех не стесняются...
И приятным баском напевает:
Сюр вотр жюп бланш
Брилье ля ганш...
(На вашей белой юбке/ Сверкает бедро... (Искаж. франц.)
Они оба «придышались» и чувствуют себя так, словно рождены в этой адовой жаре. Сухомяткин, весь в мыльной пене, похож на цыпленка. Лохов неутомимо двигает пальцами, отжимая свою бородку. Пар разошелся, в бане светлее, потолок густо украшен опаловыми каплями влаги. Мигают заплаканные фонари, потрескивает булыжник в каменке.
- Жизнь, как бабу, обмануть надо, надобно уметь зубы заговорить ей, - поучает хозяин кучера. – Ты сколько девиц обманул?
- Х-хы, - хрипит Панфил, растирая ему мягкую грудь.
А Лохов ведет умную беседу со мной.
- Неправильность, какую я вижу в газете вашей та, что вы делаете из нее окружной суд, - внушает он мне. – Вы всё – судите, а это – лишнее! Как церква должна поучать нас, так газета обязана рассказывать нам обо всем, что и где случилось. А судить – не дело попов, того меньше – газетчиков.
- Верно, - скрепил Сухомяткин речь кума.
Тот продолжает, но уже не внушительно, а – с обидой:
- Газета для удовольствия жителей, а не для скандала. Утром сядешь чай пить, лежит она тут же, на столе, а ты не решаешься в руки взять ее, - в ней, может быть, такое про тебя сказано, что она тебе весь день испортит. А деловой человек нуждается в душевном спокойствии.
Я молчу. Этот человек имеет основания жаловаться: о нем пишут часто, но хорошо – никогда!
Стекла окна дымятся белым дымом. Липовая баня – точно восковая, тает.
- Я готов! – возглашает Сухомяткин.- Теперь – париться!
Он весь в мыле, как в страусовых перьях, лезет на полок, кучер снова поддает в каменку квасом. Сухомяткин визжит, а Лохов мрачно поощряет кучера:
- Жарь его! Пеки! Дьябль ан порт а люн... (К черту на рога..., Искаж. франц.)
- Не ломайся в бане! – строго кричит ему кум. – Чертей в бане не поминают!




Второй этаж удовольствия: Пир

В столовой огромный стол завален хрусталем, серебром и тарелками разноцветных закусок. В центре стола – четвертная бутыль желтоватой водки, настой на сорока травах. За столом пять человек, хозяева Сухомяткины, Лохов с женой Зинаидой и Пешков. Повариха приготовила пельмени – «шесть сотен с половиной», как она гордо объявляет.

- Благословясь, - приступим!
Они, все четверо, истово крестятся в угол, усаживаются за стол, и начинается пир.
Хозяева едят молча, пристально глядя в тарелки и как бы духовно купаясь в жирном, вкусном бульоне, но иногда Сухомяткин, не в силах сдержать восторга плоти, томно стонет. Его круглое лицо радостно растрогано, кажется, что он сейчас заплачет от умиления. Хозяйка ест, нахмурив брови, серьезно, как будто решая сложную задачу, но в глазах ее горит огонек уверенности, что задача будет решена. Ее доброе, миловидное лицо покрыто мелким потом, она поспешно отирает его батистовым, в кружевах, платочком.
Лохов не жует пельмени, а глотает их, как устрицы, ожигается и глухо мычит.
- Еще десяток, Катя, - часто просит он.
- Который? – завистливо осведомляется хозяин.
- Пятый. Налей, Зинаида!
Зиночка, жеманно оттопырив мизинец, выковыривает вилкой шарики мяса из теста и болтает:
- Самое вкусненькое – всегда в серединке!
Обращается к мужу:
- Тебе подло жить?
Сухомяткин хохочет, наливая водку в рюмки, трясется, льет на скатерть и, задыхаясь, вохищается:
- Ах, кума, ну и язычок у тебя!
Тогда рыжая женщина спокойно говорит нечто такое, от чего даже ее солидный муж начинает смеяться сухим, икающим смехом, а хозяин, бросив ложку, багрово надувшись от восторга, качается вместе со стулом.
- Упадешь, хохотун, - предупреждает его жена.
Тоже немного посмеявшись, она стерла смех с лица платочком и снова деловито склонилась над тарелкой, сказав:
- Бесстыдница ты, Зинка! Да еще при чужом человеке...



Третьий этаж удовольствия: Фокусы

После ужина мужчины представляют почтенной публике (в лице двух жен и Пешкова) спектакль фокусов, Лохов выступает в роли индийского «мага» по имени Гарри, Сухомяткин как его ассистент. Джемес. Первая часть представления проходит с более или менее удачными фокусами с монетами и другими вещами, которым Гарри-Лохов позволяет исчезнуть. Потом он в мрачном шкафу обнаруживает отрубленную голову с фарфоровым глазом. Лохов исполняет свою роль с полной серьезностью. Он, видимо, считает это представление чем-то очень ценным и важным.

Второе отделение началось с того, что кругленький Сухомяткин вошел в пустой шкаф. Лохов закрыл шкаф черным занавесом, крикнул:
- Раймс! Эйн, цвей, дрей! – и отдернул занавес, - шкаф был пуст, Сухомяткин исчез.
- Вот уж это я не люблю, - сказала мне хозяйка, зябко поводя плечами. – И знаю, что фокус, а все-таки боязно.
Занавес снова задернут, открыт.
- Вайс!
И снова в шкафу стоит, улыбаясь, Джемс-Сухомяткин.
Потом Гарри прикrутил его веревкой к стулу, накрыл ширмой, а Джемс в минуту освободился от пут и даже успел снять ботинки со своих ног.
Потом я почувствовал, что мне скучно и как-то особенно неловко. Хотя проходившее предо мной было не страшно и даже не очень неприятно, а однако напоминало кошмар. Дамы тоже устали, хозяйка осторожно дремала и, взмахивая тяжелой головою, виновато улыбалась, а Зиночка откровенно позевывала и всё пыталась засвистеть.
Сухомяткин тоже, видимо, устал, его белесые бачки обиженно оттопырились, он двигался лениво, не глядя на публику и товарища, а Лохов, вспотевший, увлеченный, магически изменял цвета платков и всё прикриkивал:
- Эн, цвей, дрей – котово!
Вдруг он замолчал на минуту и, укоризненно глядя на публику, спросил:
- Ты, что же, кума, спишь?
Мне стало жалко его.
Зиночла засмеялась. Сухомяткин начал шутливо издеваться над женой, а непонятый, обиженный артист, спрятав руки за спину, быстрыми шагами ходил по комнате и говорил:
- Забава для меня – дело серьезное, а не пустяки. Нельзя же всё только есть да чаи распивать...
- Я понимаю, Матвей Иванович, - жалобно вставила сконфуженная хозяйка, но он не слушал ее:
- Забава – это для того, чтобы забыться от забот! Вы женщины, конечно, не можете понять... Зинаида, идем домой.
- Погоди, кум! Сейчас чай будет...
- Пора!
- Да не сердитесь вы...
- Домой рано еще, - сказала Зиночка.
- Рано? – крикнул Лохов. – Тогда я один уйду...




Уговаривают обиженного Лохова все-таки остаться. Но он еще раз подтверждает свое мнение о серьезном значении такого рода «забав»: «Жизнь требует воображения», она нуждается «в пополнении». По мнению Лохова это в принципе то же самое, чтo дается нам в церкви и в театре. Возникает впечатление, что в основе как будто детской обиженности лежит какая-то серьезная мысль. Рассказчик в конце предлагает толкование, которое трансформирует фигуру Лохова в область национального характера. Пешков по дороге домой грустно размышляет «о русском человеке», который «артистически умеет играть роль несчастного».
Но это не единственное возможное толкование. Лохов действительно показан как хвастун и бесталанный актер, но тем не менее его «теория» напоминает заветную мысль Горького о необходимости «мечты» и «возвышающего обмана» в противовес некрасивой жизненной «правде». Смешной неудачный фокусник приобретает таким образом известное сходстство с подлинным художником, отражает его трагическую раздвоенность по отношению к действительности. Можно здесь обнаружить элемент той горькой самоиронии, которая нередко встречается в произведениях этого периода.

Такое прочтение в разных ключах можно применить и ко всему циклу «русских вечеров». В плане художественной этнографии цикл представляет галерею «оригинальных» типов русских людей: в гостиной Шамова это образованные люди, легкомысленно относящиеся к тем ценностям культуры, которые им доверены. У Панашкина собираются «кроткие, много и бесполезно думаюшие русские люди», живущие «для украшения земли несчатиями», а в доме Сухомяткина царит грубая чувственность прожорливых купцов в составе со смешными претензиями на «культуру». Среди них, как гость из другого мира, молодой Пешков-Горький, который размышляет о том, как можно устроить разумную жизнь в этой стране «недоделанных» людей. Читатель об этих амбициях автобиографического героя узнает только между прочим, к примеру, когда Сухомяткин приветствует его с обращением «просветитель наш, Кирилл-Мефодий». Но автор не оставляет сомнения в том, что устремления этого апостола разума и человеческого достоинства иллюзорны. В конце каждого рассказа он остается один со своими грустными мыслями. На этом фоне эти русские вечера отображают несчастную ситуацию молодого Пешкова, в которой предвосхищается трагическая раздвоенность писателя-революционера Горького.
Трудно представить, что в этом мире через два-три десятилетия должна разразиться одна из самых мощных и страшных революций мировой истории. Настоящих революционеров в этой России, может казаться, вообще нет. Их появление на этих русских вечерах оказалось бы слишком невероятным. (Не случайно в других рассказах цикла «По Руси» они становятся жертвами жестоких убийств, см. запись «Стеснять людей не надо»). Вместо образцовой картины классовой борьбы в предреволюционной России этот марксист сомнительного качества нам представляет пестрый отбор «русских людей» - симпатичных и отталкивающих, но всегда оригинальных и в своем роде талантливых. Писать людей такого типа – это неоспоримое умение писателя Горького, этому таланту обязаны лучшие страницы его прозы.
Для читателей в нынешной России тематика этих рассказов может служить интересным материалом в поисках новой национальной идентичности. В посоветский период происходит что-то похожее на то «духовное собирание Руси», о котором Горький писал в 1913 году: «Никогда еще пред честными людьми России не стояло столь много грандиозных задач, очень своевременно было бы хорошее изображение прошлого, в целях освещения путей к будущему.» (М. Горький, Материалы и исследования, I, 1934, с. 298).

Категория: Россия и россияние - самоидентификация

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы