Блог > Вклад: Русские вечера (II)

Русские вечера (II)

Воскресенье, 04 января 2009, 18:02:59 | Максим Горький

Из цикла «Руссские вечера» (II)

ВЕЧЕР У ПАНАШКИНА

По субботам рассказчик, молодой Пешков-Горький, в гостиной Максима Шамова «насыщается вкусной духовной пищей», «с благоговением» прислушивается к разговору образованных людей (см. предыдущую запись «Русские вечера» (I)), а по воскресеньям он с не меньшим интересом слушает причудливые речи своих знакомых из низoв мещанства и народа, точнее из психологического сословия чудаков: «Меня, в ту пору, очень интересовали кроткие, много и бесполезно думающие русские люди, - нравилось мне, что они не в ладу с жизнью.» Умственной деятельности этих людей, их «глупым мыслям» и «разным премудростям» посвящен второй рассказ из цикла «русские вечера».

Заглавный герой Дмитрий Павлович Панашкин пользуется особенной симпатией рассказчика. Панашкин на балчуге (рынке) торгует старой рухлядью, он болен чахоткой, вообще он «фигура очень унылая», но тем не менее он, видимо, доволен своей жизнью, любит смеяться и общаться с людьми, «философствовать». Панашкин рассказывает Пешкову свою жизнь: неудачно пробовал разные профессии, потом, двадцати лет, решил уйти в монахи, влюбился в монастыре в послушницу, увел ее оттуда и воротился с ней на родину. После пятилетнего незаконного брака с ним она умерла. Хотя она была некрасива и старше его на двенадцать лет, он любил и продолжает любить ее безгранично и говорит о ней как о святой. Жена оставила ему дочь и забота о ней поталкивает его к новым попыткам «приспособиться к делу», но он остается вечным неудачником. Помимо других несчастий у него украли поверенные деньги, за что он попал в тюрьму. Он не способен сосредоточиться на деле, его ум всегда занят чем-то другим: «вдруг задумаюсь неизвестно о чем, и никаких возгласов не слышу, ничего не понимаю...».

«Философствовать» – это любимое занятие Панашкина, и его не беспокоит, что его познания сводятся к общим местам: «Всякий человек, каков он ни есть, – должен есть, - вот те и вся премудрость». Одним из источников таких премудростей является творчество Дюма-отца, который для Панашкина является «величайшим умом». Важны для него не результаты его умственной деятельности, а сам процесс мысли и речи. На вопрос рассказчика «А – о чем думы?» – он отвечает:

Да так, знаешь... пустяки всё, вообще... Думаешь примерно: неужели и завтра ничего не случится, всё то же будет? Глупые мысли. Ждать нечего, архиереем не сделают. Так вот и верчусь всю жизнь, словно заколдованный и окаянный. Всё пробовал. Даже за укрывательство краденого судился и полгода в тюрьме сидел. Оправдали. За вольномыслие в трактире арестован был на девяносто два дня. Жандарм спрашивает: «Говорил ты, Панашкин, эти самые слова?» А я – забыл какие! «Ваше благородие, говорю, извините дерзость, но – чего же я не могу сказать при моей столь запутанной жизни?» И рассказал ему всю жизнь. Он – добрый человек , согласился: «Да, говорит, жизнь у вас безрадостна. Считаю вас свободным.» – «Покорнейше благодарю, отвечаю, но собака, которая на цепи сидит, больше моего свободна, потому что она при своем месте». – «Что же, говорит, делать. Такова жизнь!» – «Так точно, говорю, живем для украшения земли несчастиями!» Смеется он.
Рассказывая, Панашкин часто спотыкался на словах и, закрыв глаза, молчал секунду-две. Казалось, он скрывает многое испытанное им, как скрывает дурную болезнь. Я заметил, что о приятном он говорит многословно, а дурное и тяжелое старается обежать скорее. Это очень понравилось мне.
- Чего вы искали? – спросил я.
Он удивленно поглядел на меня сквозь синий дымок костра.
- Как это – чего? Чего все ищут – сытости, покоя... принадлежности к чему-нибудь. Человек должен принадлежать туда или сюда. Была жива Капочка, то есть жена, я осязал себя ей принадлежащим, а после нее – ничего не нашлось. Конечно, - птица небесная не жнет, не сеет, так ведь она – летать умеет, одежда у нее – на всю жизнь, сапог не требуется.



К концу рассказа Пешков спрашивает своего друга, о чем он мечтает, и ответ его поражает: «Было бы у меня три пятиалтынных, пошел бы я в трактир, заказал бы рыбью селянку на сковородке, с перчиком да с лучком, а потом бы – пивка, эх!» Нет у него,оказывается , «никаких желаний, освещающих жизнь».
Тридцатилетняя дочка Панашкина более требовательно относится к жизни, но ее мечта не ближе к тем желаниям, которые питает молодой Горький в своих представлениях о «народе». Некрасивая девушка (один глаз «погашен» бельмом) тоже прочитала всего Дюма и мечтает «о страстном романе с военным». Романа у нее не было и, вероятно, не будет, поскольку она и по своему поведению не возбуждает симпатии мужчин. Ее телом «пока» пользуется лавочник Брундуков, – «от скуки, а может быть, из милосердия к уродливой девушке».
Сам Брундуков - соперник Панашкина по делу «философии». Вечером у его лавки собираются слобожане, чтобы «слушать мудрость Брундукова». Среди них слободской вор и гуляка Ровягин, добрый, всеми любимый парень.

- В Америке, - рассказывает Брундуков, - даже машина для занятых людей есть особая – пищу жует! Там – так работают, что и есть некогда; положат в машину всякой пищи, а она жует.
- Вот – черти! – изумляется Ровягин, покуривая щегольскую трубку.
А от машины везде резиновые трубки проведены, взял трубку, пососал, и – готово! – сыт!
Публика смеется. Верят? Кажется, верят.
Только Ровгин спрашивает:
- Поди – не скусно?
- Там на то не глядят. Там повара по десять тысяч в год получают! Казенные повара...
Панашкин говорит мне вполголоса:
- Опровергни ты его, пожалуйста!
А лавочник рассказывает, точно читая невидимую книгу:
- Американский ученый Фукот даже землю взвесил, - тридцать два миллиона пуд потянула земля! Надул воздушный шар, агромадной величины, окружил землю цепями и поднял, а она качается, вроде маятника...
Свисток парохода заглушает голос мудреца, а мне всё вспоминаются вечера у Шамова. Там люди играют знаниями, точно ловкие дети мячами. Истины там отменно хороши – такие круглые, ясные, без устрашающих фантазий Брундукова, вроде жевательной машины. Там люди – гордо, как павлины, распускают пестрые хвосты своих знаний.
А здесь они облепили крыльцо лавки, точно тараканы корку хлеба. Стоят, сидят, лежат и жадно, молча питаются странной чепухой Брундукова, человека, который обладает чудесным свойством украшать всякую истину ослиными ушами.



У Пешкова эти впечатления вновь возбуждают грустные мысли: «Кому нужна, кого веселит эта злая карикатура на жизнь?» Тем не менее автор, очевидно, любуется странными фантазиями своих персонажей. В этом двойственном отношении к маленьким людям отражаются глубокие сомнения писателя-революционера в период после первой русской революции. Зато художник Горький, которому критика после выхода повести «Мать» объявила конец, опять находится на высоте его искусства.

Категория: Россия и россияние - самоидентификация

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы