Блог > Вклад: Горький-"озорник" и Церковь

Горький-"озорник" и Церковь

Четверг, 16 июля 2009, 16:41:03 | Армин Книгге

«Озорники» в галерее горьковских типов занимают выдающееся место. Широкий диапазон этой темы представлен в отделе «Ключевые слова» нашего блога (Озорники). Настоящая запись посвящается одному биографическому эпизоду, в котором сам Горький, точнее двадцатилетний Пешков, выступает в роли «озорника» по отношению к Православной церкви. В связи с попыткой Алексея Пешкова покончить с собой в Казани 1887 г. он рассорился с местными духовными авторитетами и был вследствие своего «озорного» поведения отлучен от церкви на семь лет. Немаловажный биографический эпизод этот подробно рассказан в книге Павла Басинского «Горький» (М. Молодая гварди, 2005, с. 103-111) и снабжен интересным комментарием автора, который приводит к существенным вопросам религиозного и политического порядка.

Сначала факты: Казанская духовная консистория, узнавшая законным путем о том, что цеховой Алексей Пешков попытался покончить собой и был выписан из больницы, «приказала» (соглсно соответствующему документу) предать Пешкова за покушение на самоубийство «приватному суду его приходского священника, с тем, чтобы он объяснил ему значение здешней жизни, убедил его на будущее дорожить оною, как величайшим даром Божиим, и вести себя достойно христианского звания». Провести эту процедуру, «епитимию» по церковной терминологии, над юношей был назначен протоиерей Петропавловского собора Петр Малов. Постановление Духовной консистории Пешкову было сообшено через полицию. О реакции молодого человека мы знаем из писем Горького И.А. Груздеву (1929 и 1934 гг.). На заявление Пешкова околоточному, что он не пойдет к Малову, тот сказал ему: «Приведем на веревочке». «Эта угроза несколько рассердила меня», рассказывает Горький, «и, будучи в ту пору настроен саркастически, я написал и послал Малову почтой стихи, которые начинались как-то так: Попу ли рассуждать о пуле?...» Этому инциденту последовал допрос Пешкова перед членами Духовной консистории во Федоровском монастыре, в котором, кроме двух священников, принял участие (хотя без активного вмешательства) и профессор апологетики христианства Казанской духовной академии Александр Гусев, именитый ученый того времени. Священники уговаривали Пешкова принести извинение оскорбленному протоиерею и принять епитимию, но тот упорствовал и заявил – по вопоминанию Горького -, «чтоб оставили меня в покое, а иначе я повешусь на воротах монастырской ограды». За эту дерзость делинквент мог бы подлежать гораздо более строгому наказанию, вплоть до телесного. В данном случае консистория «ограничилась» отлучением Пешкова на семь лет, о чем он официально узнал во время его пребывания в Красновидове (1888 г.). Тем не менее это было по понятиям времени очень тяжелое наказание.

На Павла Басинского, автора книги и многих интересных статей о Горьком, эта история произвела двойственное впечатление, можно даже сказать, что его сочувствие скорее на стороне оскорбленного духовенства чем на стороне потенциального самоубийцы. Высказывается здесь новый, уважительный взгляд представителя постсоветской интеллигенции на церковь и религию, который положительно отличается от грубой атеистичекой пропаганды советских времен. Но при этом автор, как мне кажется, попадает в другую крайность. Вся эта попытка «вразумления» непокорного члена церкви со стороны духовных авторитетов кажется ему «каким-то осколком непонятной цивилизации», достойной не недоумения или осуждения, а скорее уважения. В ней, по его мнению, выражается серьезная, гуманная забота церкви и государства о душе не только этого, но и каждого отдельного гражданина Российской империи. С другой стороны, автор не склонен оправдывать реакцию молодого «озорника», «нахамившего (увы, это так!) в не очень остроумной форме пожилому протоиерею, «настоятелю половины казанских церквей»». Правда, автор приводит и возможные отрицательные реакции современников, в частности, возмущенные протесты радикальной молодежи по этому поводу в адрес «духовных инквизиторов», которые бедного юношу, чуть не убившего себя, подвергают суду и лезут в душу с бюрократическими законами. Но симпатии Басинского, очевидно, не на стороне молодых крикунов, а скорее на стороне оскорбленных авторитетов. Поражает его прежде всего непомерная затрата усилий всех этих уважаемых господ, занятых в этом деле: докторов, земского смотрителя, священников, профессора Духовной академии и других – и всё это по отношению к ничего не значащему человеку, нижегородскому цеховому Алексею Пешкову. Обстоятельсто это возбуждает у Басинского некоторые принципиальные размышления о характере дореволюционной Российской империи, которые позволю себе процитировать в обширной выдержке («Горький», с. 108): «До какой же степени ценилась единичная жизнь и душа человеческая в России в эпоху «свинцовых мерзостей жизни»! Насколько внимательной к единочной личности была эта Система. Да, громоздкая, да, грубоватая. Да, не учитывавшая, что только что отошедшего от шока молодого человека нельзя вести в церковь «на веревочке». Но это была Система, в которой каждый человек был ценен и за каждым наблюдало «государево око». -Сегодня казанского самоубийцу отвезут в морг или в больницу, и никто в городе об этом не узнает.»

Интерпретация эта, поразительно лестная для дореволюционой «Системы» и его представителей, мне кажется неубедительной. Автор хочет нас уверить, что учреждения государства и церкви в то время обращали свое заботливое, отечественное внимание равномерно на каждую отдельную личность и высоко ценили каждую индивидуальную жизнь. В данном случае, однако, речь идет не о каком-нибудь безымянном самоубийце, и не о любом маленьком человеке, который попытался покончить собой. Можно предположить, что на судьбы такого порядка и в то время мало кто обращал внимания, включая чиновников, принимающих рутинно предусмотренные по закону меры. Но здесь они имели дело с «озорником», с непокорным членом Системы, осмеливающимся оскорбить дерзкими стихами высокопоставленные личности мирского и духовного управления города. Факт, что он представлял собой ничтожную величину, скорее увеличивало его преступление. Озорники такого калибра своим вызывающим поведением представляют для любой авторитарного режима настоящую угрозу. Можно предположить, что «озорные» стихи Пешкова были не равноценными знаменитому выступлению маленького человека Евгения в пушкинском «Медном всаднике». Но там наглядно показано, как этот безумный протест («Ужо тебе!) приводит в ярость «державца полумира».

Реакция представителей Духовной консистории поэтому не обязятельно было обусловлено их заботой о благе души делинквента, а с гораздо большей вероятностью заботой о государственной безопастности и авторите святой православной церкви. В пользу такой гипотезы говорит и мера наказания: отлучение – это может казаться уместным в обращении с таким мощным врагом церкви, каким был Лев Толстой, но не с таким ничтожеством, которое представил ремесленник Пешков. (Басинский указывает на это обстоятельство: «Отлучен! Раньше Толстого!») С такой точки зрения решение косисториалов свидетельствует о их верном предчувствии опасности, грозящей «Системе» от этого озорника.

Странным недоразумением мне кажется приводимый автором на этом месте символ «незримой нити», которая - как паутина – исходя из сердца Государя-Императора, проходит через все учреждения государства вплоть до последнего подданного. Незримая нить – это одна из диких фантазий городового Никифорыча, и мне кажется довольно рискованным делом превратить этот сатирический образ Горького в иллюстрацию участливого отношения царского режима ко всем жителям империи. Горький в Казани почувствовал на себе не «Божий глаз» и не заботливое «государево око» - а «сильную руку империи», как автор справедливо объявляет. Но согласиться с ним в том, что этот молодой озорник заслужил свое наказание, что он заблудился, что в нем действовала какая-то дьявольская гордыня (в духе Достоевского), решительно не могу. Может быть, я слишком прамолинейно подхожу к позиции Басинского, но она, по моему впечатлению, вытекает из его аргументации.

В конце своего обсуждения казанских событий Басинский дает нечто вроде теологического комментария к смыслу отлучения от церкви и к тяжелым последствиям для потерпевшего это наказание грешника: Отлучение – по словам священномученика Владимира (Богоявленского) (1848-1918) – «совсем отсекает его [грешника] от церковного организма. Для отлученного чужды и недействительны уже заслуги и ходатайства святых, молитвы и добрые дела верующих... Он исключительно предоставлен самому себе...». В полном сознании этой ситуации будущий великий писатель в 1888 году сделал «окончательный выбор», заявляет Басинский. Осуществлял он этот выбор всей своей литературной деятельностью, руководящейся символом Человека (в одноименной поэме), который одиноко и мужественно градет к «правде», - «вперед и выше»! С этим существованием «вне церковных стен» Горький был не единичным явлением, а человеком своего века. Басинский в своей книге предлагает интересные размышления о горьковской теме «одиночества человека во вселенной» и близости основоположника социалистического реализму идеям французских экзистециалистов. Тем не менее он допускает возможность примирения церкви со своим строптивым собратом. Если бы на месте оказались другие представители церкви, может быть, «и из Пешкова выскочил бы его «черт»». А то «русская православная церковь лишилась необыкновенно талантливого молодого человека, будущего знаменитого писателя, «властителя дум» и строителя новой культуры.» В этом исходе автор видит совместную трагедию Горького и Церкви: «Драма раскола старой Церкви и новой культуры. Церкви и интеллигенции.»

О преодолении раскола и новой всеединой русской культуре мечтал и Достоевский. От нее Россия во время возникновения «Братьев Карамазовых» была так же далека, как во время большевиков и советской власти. Даже второй Алеша Карамазов едва ли обратил бы озорника Горького в смиренного собрата Православной церкви, и не только по причине упорного сопротивления грешника, а скорее потому, что «обыкновенным» представителям церкви не хватало духовного и морального авторитета на такой успех. Интересный вопрос, в какой мере они обладают этим авторитетом в России наших дней, в ситуации, когда восстановлена духовная и организационная власть Церкви и в правящей российской элите, по данным статистики, преобладают верующие православные христиане.

Допустим, что подобная история неуспешного самоубийства случилась в наши дни в России и молодой человек, отказавшись от содействия в указанной ему «епитимьи», послал бы своему приходскому священнику оскорбительные стихи. Не исключено, что он на этот раз подвергся бы не только духовному, но и мирскому, криминальному суду. Соответствующие параграфы в действующих законах России известны. Лично я был бы склонен сочувствовать скорее «озорнику», чем его судьям. Потому что ни ему, ни другим россиянам я не желаю «Системы», которая позволяет конфессиональным учреждениям подобное вмешательство в интимную душевную жизнь отдельного лица. В этом смысле «озорство» Горького представляется мне в известной мере «разумным» актом сопротивления, независимо от его эстетического качества. И в сегодняшней России, 120 лет спустя, ввиду чрезмерной самоуверенности государственных и церковных авторитетов подобное неуважительное отношение к властям может показаться вполне уместным и желательным.

Итак, об «озорном» отношении молодого Горького к Церкви можно спорить, а именно в этом состоит ценность этого случая. Основательный рассказ автора книги о Горьком и его обобщающие размышления свидетельствуют о «живости» этого материала, о его способности будоражить умы.

Категория: Горький в наши дни

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы