Блог > Вклад: «Этот человек – богоподобен!» : Горький о Толстом

«Этот человек – богоподобен!» : Горький о Толстом

Воскресенье, 21 ноября 2010, 18:30:55 | Армин Книгге

Толстой и Горький – тема крупного масштаба. По поводу столетия со дня смерти Льва Толстого в этой записи обсуждаются первые реакции Горького на сведение о смерти Толстого в 1910 году и литературный портрет «Лев Толстой» (1919). В советское время воспоминания о Толстом, как и весь Горький, подвергались идеологическому выпрямлению. Перечитывая их по-новому в наше время, можно там найти много интересного и неожиданного о взаимоотношениях писателей. Революционер и атеист Горький проповеднику христианской любви и непротивления злу насилием был ближе, чем это было установлено в каноническом образе «Буревестника».

«Плачу и рыдаю...»

Весть о смерти Толстого застала Горького в Италии, во время его эмиграции в связи с участием в первой русской революции. 21 ноября 2010 г. , в день после кончины Толстого, он писал писателю и другу А.В. Амфитеатрову, цитируя из православного «Чина погребения мирянам»: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть» - красу этих слов всегда чувствовал, но – никогда они не доводили меня до слез и рыданий, и не представлял я, что эта смерть, столь естественная и неоднократно извещавшая о близости своей, придя, так яростно ударит по сердцу. Как будто выкусили большой кусок души моей, и овладело мною горестное чувство сиротства, и кажется, что в сердце России тоже открылась черная дыра, копошатся в ней буйно черви разные – когда теперь зарастет она, закроется? – Отошла в область былого душа великая, душа, объявшая собою всю Русь, все русское, - о ком, кроме Толстого Льва, можно это сказать?»

Плачущий по поводу смерти Толстого Горький – это сегодняшнему читателю может показаться неожиданностью, и также, с удивлением, рассматривал это переживание сам Горький. Пять лет назад, в разгар первой русской революции, он в «Заметках о мещанстве» писал о Толстом и Достоевском: «Я не знаю более злых врагов жизни, чем они. Они хотят примирить мучителя и мученика и хотят оправдать себя за близость к мучителям, за бесстрастие свое к страданиям мира». Это – «известный Горький», в советское время подобные высказывания относились к каноническим суждениям истории русской литературы. Не мешало при этом обстоятельство, что Горький относился к таким актам революционного хулиганства – в том числе и к совершенным им самим – крайне скептически. В непосредственных реакциях на смерть Толстого мы встречаемся с другим Горьким: «Уговариваю себя: да ведь ты едва ли и любил его? ... А что в том? Доводы разума – не влияют, и душа болит все мучительней...». Под воздействием этой смерти умолкают «доводы разума», господствуют одни эмоции, и они говорят не о разногласиях, а о близости, задушевности отношений к Толстому. Об ощущении «сиротства» Горький говорит и в других письмах того времени. Толстой в его жизни, по-видимому, был одним из тех современников, которые в его подсознании занимали место рано потерянного отца. (Что-то подобное происходило и по отношению к Ленину, несмотря на почти равный возраст с ним). Чувство близости относилoсь, если не прямо к потенциальному отцу, то во всяком случае к живой личности Толстого, не к классику литературы и проповеднику христианства. Белорусскому поэту Михаилу Коцюбинскому Горький писал в то же время: «В душе этой много чуждого и прямо – враждебного мне, но – не думал я, что так глубоко и жадно люблю я человека [подчеркнуто] Толстого!»
В воспоминаниях («Лев Толстой», 1919) выясняется, в каком смысле здесь следует понять слово «человек». Толстой, это не просто выдающийся экземпляр из горьковской галереи «русских людей», а существо другой категории, «человек человечества», и в этом качестве он – «богоподобен». Сказано это вполне серьезно. Толстой в мировоззрении Горького как никто другой воплощаеет ницшеанский идеал Человека, гордого, независимого, и одновременно глубоко несчастного и одинокого. Поэтому смерть этого человека обозначала не только потерю великого современника, отеческого друга и политического оппонента, но и какое-то символическое разрушение мечты о реализации этого идеала. Богоподобный человек Толстой оказался смертным, и этот простой факт вызвал у Горького настоящую бурю эмоций. В процитированном письме Амфитеатрову писатель разражается возмущенными упреками в адрес природы, которая принимает черты отвратительной ведьмы: «...и бешенствую на кого-то, и на всех и на саму смерть – пошлейшая и глупейшая вещь смерть, когда она отводит от нас толстых. Какая-то старая дева, бесплодная, завистливая и мстительная по зависти своей, и мне кажется, что я вот вижу плоскую рожу ее и отвратительное, ехидное торжество на ней».

«Все дурные свойства нации»

Одновременно с болезненным переживанием потери близкого человека продолжается и давняя полемика против «учения» Толстого. Мысль о роли христианского «святого» по отношению к Толстому казалась Горькому невыносимой. На сведение об «уходе» Толстого он реагировал с раздражением. Е.П. Пешковой, жене, он писал 18 ноября: ««Бегство» Л.Н. из дома, от семьи, вызвало у меня взрыв скептицизма и почти озлобление против него, ибо, зная его давнее стремление «пострадать» для того только, чтоб увеличить вес своих религиозных идей, давление проповеди своей, - я почувствовал в этом «бегстве» нечто рассудочное, подготовленное». В письме Ивану Бунину (23 ноября) он говорит со злой иронией о попытке Толстого «осуществить, наконец, давнее и деспотическое [подчеркнуто] желание «пострадать» для того, чтобы из «жизни графа Толстого сделать «Житие иже во святых отца нашего блаженного болярина Льва». Толстой здесь обвиняется в том, что он, не осознавая свою настоящую божественную натуру, стремится к какой-то ложной святости в христианском смысле. Этот Толстой ненавистен Горькому, так как он отрицает идеал сверхчеловека. (И сам Толстой, действительно, отрицательно относился к ницшеанству.)

Образ этого враждебного ему Толстого Горький связывает с его ролью «национального гения». В этом качестве он отразил в себе, по словам из письма к жене, «все дурные свойства нации, все уродства, нанесенные ей историею». К этому комплексу дурных свойств относится, по мнению Горького, и его проповедь «пассивности» (т.е. непротивления злу насилием) и морального самосовершенствования.
В контексте концепции Горького о двух мировых культурах - Запад и Восток – разработанной позже в статье «Две души» (1914 г.), Толстой как учитель представляет «восточного» человека, его проповедь «химически враждебна Западу», т.е. идеалу активного, волевого и гордого человека.
В области своей политической деятельности Горький в то время стал убежденным «западником». В письме Владимиру Короленко от 4-го ноября 2010 г. писатель говорил о своем намерении «строить широкую демократическую платформу». «Революция не удалась вследствие недостатка в стране культурной энергии», заявляет Горький; настало время «перестроить Русь на западно-мещанский лад», и «время успешно заботится об этом». Значит, и на этом поле объявленный противник западной цивилизации противостоял мечтам Горького о новом человеке или хотя бы об установлении «разумного» демократического порядка.

Скептическое отношение как к религиозным так и политическим убеждениям Толстого высказалось и в опасениях Горького по поводу восприятия сенсационной темы «уход и смерть Толстого» в современной прессе. «А тут еще представляешь неизбежное это звериное рыкание и хрюканье скотское, кое поднимется у гроба его, и лицемерный плач тех, кто считает себя наследниками его души – его необъятной души! – Нам – бороться против религиозной легенды», писал он Амфитеатрову. «Ко мне уже заявились корреспонденты, интервьюеры, падают телеграммы», сообщает он в том же письме. «Я ничего не буду писать о нем, ни здесь, ни в России». Горький выполнил это обещание, он не писал о Толстом до 1919 г., когда был создан литературный портрет «Лев Толстой».
Ввиду того, что сам Горький в то время относился к категории самых известных современников, этот отказ от публичного выступления в этом деле не мог не вызвать недоумения. По отношению к памяти Толстого молчание это можно оценить как благородный акт преклонения перед великим покойником. В той общественной ситуации такое публичное обьяснение позиции Горького со всеми ее кричащими противоречиями не имело шансы на успех и неизбежно вызвало бы шумные одобрения и такие же шумные протесты.

«Лев Толстой» (1919)

Опубликование литературного портрета «Лев Толстой» в 1919 году, в большевистской России, было таким же «несвоевременным» актом как цикл статей «Несвоевременные мысли» (1917/18). О результатах Октябрьской революции Горький мог бы сказать, употребляя те же слова, как в письме Короленко 2010 года: «Революция не удалась вследствие недостатка в стране культурной энергии». Желанная революция оказалась «русским бунтом» по Пушкину, «бессмысленным и беспощадным». Гений Толстого от реальной жизни в разрушенной стране был так же далек, как работа Горького над созданием библиотеки «Всемирной литературы». Но именно эта несвоевременность дала этим проектам совместное актуальное значение. Воспоминания о Толстом написаны в защиту культуры, в них был восстановлен в живых картинах и мыслях уже перешедий в музейную классику образ великого человека и художника, и вместе с ним Серебряный век русской культуры.
Настоящее время создания и опубликования, период революции и гражданской войны, в этом пятидесяти-страничном тексте не упоминается ни одним словом, но она – в виде возможного сопоставления – постоянно присутствует. В отрывочных заметках, которые записал Горький в зиму 1901/02 г. , во время частых встреч с Толстым и Чеховым в Крыму, расширенных собственными размышлениями Горького по поводу смерти Толстого в 2010 году, автор вводит читателя в мир Толстого и его окружения, к которому он временно относился сам. По праву свидетеля Горький передает читателю в мастерских зарисовках свои впечатления о внешнем облике Толстого, показывает его в постоянном движении, физическом и умственном. Описываются его удивительные руки, некрасивые и все-таки исполненные творческой энергии; его странная быстрая походка, «шаркающая подошвами»; его «всем чужая - обманчивая улыбочка», спрятанная в бороде; его «острые глаза», видевшие все насквозь.

«Сильный» и «слабый» Толстой

Но при всем – обычном у Горького – физиологическом любопытстве этот автор не является нейтральным наблюдателем и скромным эккерманом. В воспоминаниях о Толстом явно выступает страстное, боевое отношение к великому предшественнику. Это борьба за «правильную» память о Толстом, за «сильного» и против «слабого» его двойников. Горький тем самым разрабатывает то двойственное отношение к Толстому, которое выражалось и в его реакциах на смерть писателя девять лет назад. Сильный, любимый Горьким Толстой – это красивый, гордый, богоподобный человек, - слабый, ненавистный своему младшему коллеге, - это проповедник «пассивности» и носитель всех дурных свойств русской нации.
Не случайно первая заметка посвящена «сильному» Толстому и его отношению к Богу: «Мысль, которая, заметно, чаще других точит его сердце, - мысль о боге. Иногда кажется, что это и не мысль, а напряженное сопротивление чему-то, что он чувствует над собою». Он говорит об этом меньше, чем хотел бы, продолжает мемуарист, но это не признак старости или предчувствия смерти, «это у него от прекрасный человеческой гордости. И немножко от обиды, потому что, будучи Львом Толстым, оскорбительно подчинить свою волю какому-то стрептококку». Здесь собраны все черты, составляющие образ «сильного» - по существу горьковского – Толстого: «гордый человек», который, хотя и тайно и молчаливо, бросает вызов Богу, и все-таки должен примириться со своей смертностью. Он «обижен» этим унизительным решением судьбы. Стрептококк напоминает отвратительную ведьму в письме Амфитеатрову 2010 года: смерть, это « пошлейшая и глупейшая вешь».
Главный смысл очерка «Лев Толстой» - это не просто чествование гениального современника, а скорее своеобразная пропаганда той идеи, которую воплощает этот восхитительный, очаровательный, «во всем прекрасный» человек, «человек человечества». «В нем есть нечто, всегда возбуждавшее у меня желание кричать всем и каждому: смотрите, какой удивительный человек живет на земле!» Человек этот универсальный, но он одновременно имеет национальные черты: «Он похож на бога, не на Саваофа или олимпийца, а на этакого русского бога, который «сидит на кленовом престоле под золотой липой», и хотя не очень величествен, но, может быть, хитрей всех других богов».
«Хитрость» связана с «озорством», свойством, которое трудно сочетается с обычным серьезным обликом мыслителя Толстого. «Озорник» Толстой может считаться открытием мемуариста Горького, в творчестве которого озорники играют немаловажную роль. Толстой любит задавать своим гостям «коварные вопросы»: «Что вы думаете о себе?» «Вам нравится Софья Андреевна?». «Это озорство богатыря», объясняет мемуарист, и ссылается на былинного героя Ваську Буслаева, новгородского богатыря, который любил такие игры: «Испытует он, всё пробует что-то, точно драться собирается». Речь здесь опять идет о вызове «сильного» человека в адрес Бога, смерти и природы.

«Слабый» Толстой – это проповедник, который во глубине души не верит и своему Богу и своему учению. В одной дневниковой тетради, который Толстой ему дал читать, Горький нашел запись: «Бог есть мое желание». Как в письмах 2010 года Горький упорно «развенчивает» христианского мыслителя и буддиста: «О буддизме и Христе он говорит всегда сентиментально; о Христе особенно плохо – ни энтузиазма, ни пафоса нет...» Он опасается, иронично замечает мемуарист, что при появлении Христа в русской деревне – «его девки засмеют». Его проповедь «пассивизма», «непротивления злу» – «все это нездоровое брожение старой русской крови, отравленной монгольским фанатизмом, и, так сказать, химически враждебной Западу с его неустанной творческой работой».
Не без язвительности объявленный западник Горький приводит высказывания Толстого о современной культуре просвешения, в которых выражается ментальность русского мужика: «Наука – это слиток золота, приготовленный шарлатаном-алхимиком»; доктора – преступники, которые «убили и губят тысячи и сотни тысяч людей» и др. «Феминист» Горький подтверждает распространенное мнение о женофобстве Толстого: «К женщине он относится непримиримо враждебно, и любит наказывать ее, - если она не Кити и не Наташа Ростова, то есть существо недостаточно ограниченное».
Толстой «желает – сознательно или бессознательно – лечь высокой горою на пути нации к Европе, к жизни активной».

«Глубочайший и злейший нигилизм»

В последней части воспоминаний образ Толстого все более окрашивается в мрачные тона, богоподобная натура его принимает черты злого демона. В тетрадках дневника Горький обнаруживает свидетельства «глубочайшего и злейшего нигилизма», который «вырос на почве бесконечного, ничем не устранимого отчаяния и одиночества». Толстой стремится достигнуть «святости» «путем порабощения воли к жизни». «Люди хотят жить, а он убеждает их: это – пустяки, земная наша жизнь!» Проповедник христианской любви к ближнему мемуаристу кажется – в глубине души своей – «равнодушным к людям». Он настолько выше, мощнее их, что они все кажутся ему подобными мошкам. «Самое главное», чем он занят в последние годы жизни – это мысль о смерти, которую он всю жизнь боялся и ненавидел. На высоте своей мировой славы он, как предполагает Горький, вопреки всей своей умственности и рассудочности тайно надеется на чудо: «Почему бы природе не сделать исключения из закона своего и не дать одному из людей физическое бессмертие, - почему?» В разговоре о статье Льва Шестова о Толстом и Ницше мысли «искреннего циника» Шестова у Толстого вызывают сильную заинтересованность: «Истина – не нужна», это верно, замечает писатель: «на что ему истина? Все равно умрет». И тотчас выражает свое возмущение о дерзости этого «шикарного парикмахера» по отношению к нему, Толстому: «Так прямо и пишет, что я обманул себя, значит – и других обманул. Ведь это ясно выходит...»

Весь это комплекс мрачных сторон личности Толстого во многом напоминает состояние души того, кто в 1919 году написал эти последние страницы. Можно предположить, что Горький в своих воспоминаниях невольно придавал образуТолстого многое из его собственных мучительных переживаний в период революции. И одновременно он, по всей вероятности, и осознавал, что замечание о «шикарном парикмахере» Шестове можно было отнести и к нему, мемуаристу, который осмеливался «влезть в душу» великому Толстому.

«Его интерес ко мне – этнографический интерес»

Взаимоотношения Толстого и Горького представляют важную тематическую линию в этом очерке. Младший на 40 лет коллега-писатель, пользующийся к 2001 году (времени «крымских встреч») тоже мировой славой, не ограничивается ролью скромного слушателя, это уважительный, но самоуверенный собеседник великого Толстого. Тот явно интересуется этим самородком из народа, но не так, как это было желательно Горькому: «Его интерес ко мне – этнографический интерес. Я, в его глазах, особь племени, мало знакомого ему, и – только». Значит, не было в этом отношении любви, и Горький болезненно переживает этот недостаток, и с заметной завистью рассказывает о любви Толстого к двум другим людям его окружения, Чехову и Сулержицкому. В одной из записей о событиях в доме Толстого мемуарист лаконично сообщает : «Чехову, по телефону: - Сегодня у меня такой хороший день, так радостно душе, что мне хочется, чтоб и вам было радостно. Особенно - вам! Вы очень хороший, очень!» Такие слова Горький от Толстого никогда не слышал. Кажется , что здесь говорит вообще другой Толстой, далекий от его «богоподобной» натуры, простой человек в задушевном разговоре. То же самое наблюдает Горький в обращении Толстого с Сулержицким, к которому он «относится с нежностью женщины». Сулержицкий, которого все звали Сулер, был верным «толстовцем» и жил в доме писателя. Причину ревновать его к Толстому Горькому могло дать обстоятельство, что Сулер в некоторых чертах походил на него самого. Он был самородком , и – по словам Горького – «какой-то восхитительно вольной птицей чужой, неведомой страны».

В разговорах с Горьким, тоже пришедшим из неведомой страны, со стороны Толстого господствует другой тон, суровый и нередко «пытующий». Проповедник христианской любви чувствует в молодом коллеге бунтовшика и революционного идеолога: «Везде у вас заметен петушиный наскок на всё». Вместе с тем маститый писатель беспощадно раскрывает художественные недостатки ранней прозы Горького, на которые указывали и другие современники: У вас «язык очень бойкий, с фокусами, это не годится. Надо писать проще, народ говорит просто». Реалист Толстой также осуждает романтическую окраску горьковского мира: «Вы – сочинитель. Все эти ваши Кувалды – выдуманы... Нет, вы – романтик, сочинитель». Но все-таки этот молодой человек возбуждает любопытство старика, что-то в нем кажется ему непонятным, но как-то привлекательным: «Смешной вы... И очень странно, что вы все-таки добрый, имея право быть злым». Толстой обнаруживает в своем собеседнике тот разлад приципов ума и сердца, разума и инстинкта, который в будущем станет лейтмотивом критических концепций о «двойственном» Горьком: «Ума вашего не понимаю – очень запутанный ум, а вот сердце у вас умное... да, сердце умное!»

«Насилие – главное зло»

В философско-политическом споре, который ведется в разговорах писателей, две темы отмечены как самые принципиальные разногласия между ними. Первая из них - тема насилия. Горький в разговоре с Толстым заявляет, что он любит «людей активных, которые желают противиться злу жизни всеми способами, даже и насилием». Толстой реагирует с ужасом: «А насилие – главное зло! – воскликнул он, взяв меня под руку.- Как же вы выйдете из этого противоречия, сочинитель?» На первый взгляд это хрестоматийное противопоставление позиций революционера и пацифиста, и прав, разумеется, революционер. Но для Горького, рассказывающего об этом разговоре в 1919 году, дело обстоит отнюдь не так просто. Девиз «цель оправдывает средства» в представлении писателя давно потерял значение высокой морали борющихся за правое дело, а, напротив, стал ложным оправданием партийного «иезуитизма». С этой точки зрения прав «непротивленец» Толстой, указывающий на нерешеннную проблему каждого революционного проекта.

«Вы по натуре верующий»

Такая же неожиданная близость спорящих оппонентов наблюдается и в разговоре о вере в Бога, значимость которого подчеркивается его местом в конце очерка. Опять Толстой исполняет роль авторитетного учителя, который своего оппонента знает лучше, чем тот себя самого: «Вы по натуре верующий, и без бога вам нельзя. Это вы скоро почувствуете... Для веры – как и для любви – нужна храбрость, смелость». Если исходить из того, что Толстой пытается обратить своего оппонента на путь веры в христианского Бога, то это попытка не обещает успеха и предоставляет молодому Горькому возможность доказать устойчивость в своем гордом атеизме. Но это не так. Толстой говорит не о Христе и евангелии, а о силе веры в самом широком смысле. Убедительный тон этой длинной речи и выбор слов придают этой сцене явно «горьковскую» окраску. Дело не в том или ином Боге, а в самой вере. Вера – это «усиленная любовь», и цель этой любви – «красота», «самое высшее и совершенное». Остается только один шаг к совместной платформе веры: красота и есть Бог.
О неопровержимой правдивости этой проповеди свидетельствует реакция слушателя: Горький ошеломлен этим выступлением и не в состоянии ответить. «Я молчал», рассказывает мемуарист, и Толстой победоносно улыбается и грозит ему пальцем: «От этого – не отмолчитесь, нет!» Потом следует весомая формула, заканчивающая воспоминан ия: «Этот человек – богоподобен!» - Все упреки и обвинения в адрес Толстого забыты, он воплощает не только Человека с большой буквы, но и всю силу веры в того же Человека.

Верить в красоту значит верить в бога, значит быть «верующим». В такой широте и неопределенности понятие веры охватывает все возможные разновидности веры: и евангелие, и толстовское «разумное христианство», и горьковское «богостроительство», и веру в ницшеанско-социалистический идеал Человека. Толстой прав: Горький «по натуре» был «верующим», хотя с меняющимися целями этой веры. В литературе о Горьком встречаются интересные исследования о религиозном характере его сознания. В более широком смысле эта тема соприкасается с актуальными дискуссиями о религиозном характере коммунизма.

Жанр литературного портрета – создание Горького

Трудно поверить, что описанный в конце воспоминаний разговор действительно имел место в исторической реальности. Слишком очевиден здесь «литературный» характер текста. Можно, конечно, говорить о дерзком использовании памяти великого современника, даже о недопустимых манипуляциях над воспоминаниями о нем, но в субъективной искренности Горького, думается, нельзя сомневаться. Очерк «Лев Толстой» - это крайне субъективный портрет великого Толстого, во многом своеобразный автопортет Горького. В методе передачи материала сменяют друг друга публицистика и художественные образы, апология и полемика, ирония и пафос. Толстой в этом тексте и историческое лицо, и фиктивный герой, по отношению мемуариста к нему герой воспоминаний выступает то как обожаемый гигант, то как простой человек, как ненавистный проповедник и близкий отеческий друг и советник, даже как своеобразный двойник Горького. Такая же динамическая структура текста наблюдается во всех литературных портретах Горького. Его воспоминания о Чехове, Андрееве, Блоке и, конечно, о Ленине представляют такие же «разговоры», чаще всего споры, о существенных философских, исторических, политических проблемах. Главное место в них занимают всегда мысли, «идеи», которые обсуждаются не рационально, а с сильной эмоциональной напряженностью. В этом отношении Горький продолжает традиции Достоевского и Толстого. Вместе литературные портреты Горького представляют новый жанр, свидетельствующий о творческой силе и крупном масштабе этой личности.

Литературный портрет «Лев Толстой» вызвал, особенно в западной Европе, положительные, отчасти восторженные отзывы. Ромен Роллан, Стефан Цвейг, Томас Манн и др. причисляли воспоминания о Толстом к лучшим вещам Горького или даже называли их его «самой лучшей книгой» (Т. Манн). Горький этим текстом оставил влиательный след в истории восприятия писателя и общественного деятеля Толстого. В некоторых чертах он изменил ходячий образ яснополянского мудреца. Этот портрет, отражающий как большой талант автора, так и спорные стороны его противоречивой натуры, остался на почти столетие после его создания впечатляющим документом русской культурной истории.

Близкие по теме записи:
О мании юбилеев и о жизни без гениев – 100 лет назад умер Лев Толстой
Восток и Запад - о статье Горького "Две души"
Горький против Достоевского - Спор о национальном характере
Озорники
О "двойственности" Горького (Подборка высказываний)

Категория: Россия и россияние - самоидентификация

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы