Блог > Вклад: Максим Горький: "О мальчике и девочке, которые не замерзли"

Максим Горький: "О мальчике и девочке, которые не замерзли"

Суббота, 18 декабря 2010, 23:03:03 | Армин Книгге

«Святочный рассказ» Горького, впервые напечатанный в газете «Нижегородский листок», 1894, № 349, 25 декабря, является интересным свидетельством оригинальности и свежести раннего творчества писателя. Много там «горьковского» - и «опытный постреленок» Мишка, детский экземпляр босяка и озорника, и милая его товарка Катька, которая восхищается им, и их совместная работа, талантливо организованное попрошайничество. Все это объединяется ласковым тоном авторского повествования, очевидно направленным на то, чтобы возбудить в читателе восхищение от этого выявления детской радости жизни и способности героев противостоять самым страшным условиям социального окружения. Для большей убедительности этого невероятного события Горький с явной полемикой выбрал жанр «рождественского рассказа», т.е. именно того жанра, по законам которого дети в описанных условиях не радуются жизнью, а обязятельно умирают, преимущественно замерзают. Подробнее об этом говорится в начальных абзацах рассказа:

В святочных рассказах издавна принято замораживать ежегодно по нескольку бедных мальчиков и девочек. Мальчик или девочка порядочного святочного рассказа обыкновенно стоят перед окном какого-нибудь большого дома, любуютсся сквозь стекло елкой, горящей в роскошных комнатах, и затем замерзают, перечувствовав много неприятного и горького.
Я понимаю хорошие намерения авторов святочных рассказов, несмотря на их жестокость по отношению к своим персонажам; я знаю, что они, авторы, замораживают бедных детей для того, чтоб напомнить о их существовании богатым детям, но лично я не решусь заморозить ни одного бедного мальчика или девочки, даже и для такой вполне почтенной цели... /.../
Вот почему я предпочитаю рассказать о мальчике и девочке, которые не замерзли.



Насмешливый тон введения относится в первую очередь к массовой продукции святочных или рождественских рассказов, которые с календарной регулярностью появлялись в провинциальных газетах. Они более или менее умело следовали классическим образцам этого жанра: «Девочке с серными спичками» Г.Х. Андерсена и «Рождественским рассказам» Ч. Диккенса, и Горький осмелился поспорить не только с безвкусием подражателей, но и с сентиментальным гуманизмом самих названных классиков. К ним он причислял и Достоевского, который своим рассказом «Мальчик у Христа на елке» создал один из самых известных примеров рождественского рассказа в русской литературе. Ироничное описание жанра и целый ряд деталей в самом рассказе Горького целят, без сомнения, прямо на произведение Достоевского, любимого оппонента писателя.

«Мальчик у Христа на елке»

Рассказ «Мальчик у Христа на елке», впервые опубликованный в январском выпуске «Дневника писателя» за 1876 г., образцово объединяет все характерные мотивы жанра. Одним из источников произведения было «рождественское» стихотворение немецкого поэта Фридриха Рюккерта «Елка сироты» („Des fremden Kindes heiliger Christ“). Оттуда взял Достоевский сюжет бедного мальчика, который с матерью приходит в большой город и там, «на чужбине», в полном согласии с описанием жанра у Горького, замерзает, перечувствовав много неприятного и горького. Сначала в сыром и холодном подвале умирает больная мать, и мальчик-сирота (лет шести «или даже менее») один выходит на улицу, любуется бурной жизнью города, смотрит в ярко освещенные окна богатых квартир, где за стеклом проходит какая-то сказочная богатая жизнь: вокруг елки, украшенной золотыми бумажками и яблоками, бегают нарядные, чистенькие дети, играют куклами, странно похожими на живых детей, едят миндальные пироги и другие чудесные кондиторские изделия. В один из этих домов мальчик просто входит по детской глупости: «Ух, как на него закричали и замахали!» Он бежит, сам не зная куда, наконец оказывается на чужом дворе и там прячется за дровами. Все время от лютого мороза болели ручки и ножки, но вдруг все его страдания чудесным образом исчезают, ему становится тепло, над ним слышится песенка, которую мама ему пела, и тихий голос шепчет ему: «Пойдем ко мне на елку, мальчик». Это говорит сам Христос, и «Христова елка» становится кульминационным пунктом рождественского рассказа. Всё блестит и сияет, и около мальчика кружатся мальчики и девочки, светлые как ангелы, целуют его, несут с собою. От них он узнает, что все они были такие же, как он, дети, и, как он, они все замерзли. При описании их судеб тон повествования от апофеоза Христовой елки переходит в острую социальную критику. Одни из этих детей «замерзали в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников», другие «задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении», третьи «умерли у иссохшей груди своих матерей» во время самарского голода. И все-таки теперь все они здесь, у Христа, и тут же в сторонке стоят их матери и плачут. И дети подлетяют к ним, целуют их и утирают им слезы своими ручками.

«О мальчике и девочке, которые не замерзли»
«Мальчик у Христа на елке» передает в концентрированной форме христианскую апологую Достоевского с ее сильными сторонами (выявляющимися в раздирающих сердце описаниях детских страданий) и с ее иногда трудно переносимой сентиментальностью. Именно такими характерными чертами этот рождественский рассказ предоставил молодому Горькому идеальную возможность, противоставить этой апологии страдания и христианского милосердия свое ницшеански окрашенное вольнодумство и проповедь активного и гордого человека. Способными привлечь внимание Горького оказались и темы обрамляющих рассказ записей в «Дневнике писателя» - «Мальчик с ручкой» и «Колония малолетных преступников». В письме Вс.С. Соловьеву от 11 января 1876 Достоевский заявил, что он намерен сказать «кое-что о детях – о детях вообще, о детях с отцами, о детях без отцов в особенности, о детях на елках, без елок, о детях преступниках...»
Здесь Горький мог встретиться со своим идеологическим оппонентом в области социального реализма, области, где «писатель из народа», мальчик «без отца» и будущий автор «Детства» по праву мог считать себя более компетентным чем сторонний наблюдатель из среды аристократической интеллигенции. Достоевский в конце рассказа настаивает на том, что вся эта сказочная история, выдуманная «романистом», могла случиться действительно, и не только в той части действия, которая происходит в подвале, где умирает мать мальчика, но и в той, которая происходит вокруг елки Христа. На это утверждение Горький отвечает заглавием и всей своей версией рождественского рассказа: «О мальчике и девочке, которые не замерзли».

Бросается в глаза прежде всего то, чего вообще нет в горьковском рассказе. Отсутствует там, кроме смерти замерзением, целый ряд характерных мотивов в рассказе Достоевского и его предшественников: в праздник Христа его имя вообще не упоминается, нет елок, нет освещенных окон и нарядных и чистеньких детей, нет их роскошных игрушек и сладких кондиторских изделий. Маленькие герои живут в своем мире, и этот мир не нуждается в противопоставлении с другим, лучшим или худшим миром «нормальных людей». При этом Горький не оставляет сомнения в том, что эти дети в данных условиях вполне могли замерзнуть также как и их братья и сестры у елки Христа. Мороз не мягче чем на петербургских улицах Достоевского. Лошади, как и там, выпускают из ноздрей клубы горячего пара, густой снег летит маленьким героям навстречу и слепит им глаза. В самый тяжелый момент этого дня Катька смертельно устала и присадится на корточки в углу ворот и хочет заснуть. «Не будь с ней Мишки, она, может быть, и замерзла бы», замечает рассказчик.

Катька и Мишка – круглые сироты, слово «родители» относится к тем, которые не встречаются в тексте.
Самым близким человеком является тетка Анфиса, но она, пьяница, заботится не о благополучии детей, а скорее о результатах их нищенского ремесла. Когда Катьку тянет домой, «в тепло», Мишка напоминает ей , что это за дом и тепло: «Тепло! .. А как соберутся все да плясать заставят – хорошо? А то накачают тебя водкой, - опять рвать станет... Тоже – домой!» Нет сомнения в том, что социальное положение маленьких героев является не менее катастрофическим, чем то, в котором находятся мальчики и девочки Достоевского и его предшественников по традиции рождественских рассказов. Но там это неизбежная судьба, которая кончается только в потустороннем мире искупительной жертвой Христа. В мире Горького такие картины несчастия, напротив, образуют только мрачный фон, перед которым тем ярче выступает реальная возможность другого существования. Оно возможно вследствие чудесной силы, исходящей из человеческой энергии, жизнерадостности и уверенности в себе. Такой взгляд на вещи прямо выражается в роли опытного и «солидного» мужчины, которую играет маленький Мишка перед обожающей его товаркой, но еще убедительнее это настроение выявляется в нормальном детском поведении обоих маленьких героев, поведении, которое никак не подобает героям рождественского рассказа. Собирать милостыни – трудное и не безопасное ремесло, но они проводят свою работу как своего рода спектакль или уличную игру. Как два маленькие комка лохмотьев они подкатвыются прямо под ноги к одному господину, шагавшему медленно и важно, и начинают тоскливо ныть в два голоса: «Батюшка-барин.. Ваше благородие, господин! Подайте убогеньким деткам! Копеечку на хлебец!...». То и дело перебегают ему дорогу и не оставляют господина в покое, пока он не достал портмоне и не сунул монету в одну из протянутых к нему детских рук. И дети гордятся своим успехом как цирковые акробаты после удачного номера. Когда они по неосторожности натыкаются на полицейского, в панике обращаются в бегство, но скоро страх переходит в бурное веселье. Катька, задохнувшаяся от бега и смеха, то и дело падает в снег, и Мишка, наблюдая ее, хохочет во всё горло.

Чистой жизнерадостностью дышит и финальная сцена рассказа, праздничный обед героев в трактире. Нужно запомнить, что сцена эта композиционно находится в том месте, которое у Достоевского занимает «Христова елка». Вместо этого райского мира, где всё блестит и сияет и кружатся ангелы, бывшие замерзшие дети, в качестве места действия появляется русский трактир, полутемный, грязный, наполненный одуряющим запахом и пьяными извозчиками. Но зато там сидят за столом живые люди, мальчик и девочка, которые не замерзли, а испытывают радостное предчувствие роскошного ужина, состоящего из фунта белого хлеба, полуфунта колбасы и других драгоценностей. Сидят они как солидная супружеская пара, едят с достоинством и ведут серьезный разговор о своих профессиональных делах. И нет сомнений в том, что они вполне довольны сами собой и – счастливы. Автор-рассказчик, очевидно, разделяет это мнение и спокойно прощается со своими маленькими героями - они уже не замерзнут. «Сегодня день больно удачный», резюмирует Мишка в разговоре с Катькой. Мне это суждение напоминало конец известной повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича»: «Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый».

Можно было бы здесь добавить размышления на разные темы, например, о возможном смысле рождественских рассказов (любого типа) в социальных условиях нынешней России. Кричащие противоречия между классами новых богатых и старых полунищих, без сомнения, дают широкий материал для такого рода литературного производства. (Читаю как раз «Московские тени» Романа Сенчина, книгу о тех, «кто никогда не возьмет кредит, не поедет за границу, не купит «Бентли»»). Можно было бы и рассуждать о новой роли Православной церкви и ее отношении к социальной справедливости и христианской проповеди милосердия. Но праздники приближаются (напомню: Рождество Христово у нас отмечается 25 декабря) и заботы о подготовке к ним мне не оставляют достаточного времени на соответствующие поиски в интернете. Пусть посетитель этого блога сам погрузиться в эти сложные проблемы. В заключение хочется все-таки сказать два слова о близкой по теме книге, которую я только что прочитал. Это воспоминания пожилого немецкого человека, по имени Ганс-Буркхард Сумовски, инженера по профессии, который вырос в Кенигсберге (Калининграде) и там в возрасте 8 – 11 лет испытал сначала напряженную атмосферу в «крепости Кенигсберге» и потом все ужасы штурма города и следующего ему «пира победителей». В течение этих событий он потерял самых близких людей, мать, маленького брата и бабушку. Заглавие книги « Теперь я остался совсем один на свете» (Jetzt war ich ganz allein auf der Welt) передает страшное одиночество ребенка. Но маленький Сумовски пережил этот ад, благодаря своей железной воли к жизни, своего энтузиазма по отношению к технике и благодаря помощи добрых людей, в том числе и русских, т.е. представителей той нации, которою его пугала нацистская пропаганда (die Russen kommen!) и которая, в образе многонациональной Красной армии, принесла ему и его семье, действительно, невыносимые страдания. Сумовски все-таки не стал руссофобом, русский язык и русские песни, напротив, возбудили в мальчике живой интерес и симпатию, хотя он категорически отвергал все предложения стать гражданином Советского союза. Он по собственной инициативе нашел адрес своего отца и имел счастье переселиться в Германию и встретить там отца и других родственников.

В дальнейшем перепечатаны последние страницы святочного рассказа Горького и я уверен, что этот текст вам принесет столько же удовольствия как и мне, дорогие посетители! (Прошу, впрочем, заранее прощения за возможные грамматические и стилистические ошибки, допущенные мной вследствие отсутствия моей дорогой коллеги и помощницы Натальи по указанным выше причинам).
(Текст по изданию Горький М. Полн. собр. доч. Художественные произведения в 25-и томах. Т. 2. М.: Наука, 1969, С.181-188.)

Они шли рядом друг с другом степенной походкой людей серьезных и озабоченных.
- Я даве тебе наврал... Барин-то двугривенный сунул.. и раньше тоже врал... чтоб ты не говорила – пора домой. Сегодня день больно удачный! Знаешь, сколько насбирали? Рупь пять копеек! Много!..
- Да-а!.. – прошептала Катька.- На столько, пожалуй, целые башмаки купишь... на толчке ежели...
- Ну, башмаки! Башмаки я тебе украду... ты погоди... Я давно прицеливаюсь к одним... Погоди, стяну уж их... А ты вот что... Пойдем сейчас в трактир... пониманешь?
- Тетенька-то опять узнает и задаст... по-тогдашнему!.. – вдумчиво протянула Катька; но в тоне ее все-таки уже звучала нота предвкушения близости тепла.
- Задаст? Не задаст! Мы, брат, такой трактир выберем, где нас ни едина душа не знает.
- Эдак-то! .. - с надеждой шепнула Катька.
- Вот... купим перво-наперво полфунта колбасы, - восемь копеек; фунт белого хлеба, - пятачок... Это будет... тринадцать! Потом по трехкопеечной слойке... две слойки – шесть копеек; это уж – девятнадцать! Эво! А остается...
Мишка замолчал и остановился. Катька смотрела в его лицо вопросительно и серьезно.
- Много больно уж так-то... – робко повторила она.
- Молчи... Погоди... Ничего не много... Мало еще. Еще проедим восемь копеек... Тридцать три! Вали во-всю! Теперь святки-прятки... А остается... ежели четвертак... то... восемь гривен... а как тридцать три... так семь гривен с лишком! Вишь сколько! Чёрта ей еще надо, ведьме?.. Айда!.. Скоро ходи!..
Взявшись за руки, они вприпрыжку побежали по панели. Снег летел им навстречу и слепил глаза. Иногда снежное облако покрывало их с головой и завертывало обе маленькие фигурки в прозрачную пелену, которую они быстро разрывали в своем стремлении к теплу и пище...
- Знашь, - заговорил Катька, задыхаясь от быстрой ходьбы, - ты как хочешь... а коли она узнает... я скажу, что это ты всё... а мне хуже... меня она всегда ловит... и дерет больнее, чем тебя...Она меня не любит... Я скажу, смотри!..
- Айда! Говори! – кивнул Мишка. – Поколотит, - заживет... Ничего... Говори...
Он весь был переполнен бравадой и шел, закинув голову назад и посвистывая. Лицо у него было худое, с плутоватыми, но не по-детски сухими глазами и с острым, немного горбатым носом.
- Вон он, трактир-то... Два! В который бы?
- Айда в низенький. Прежде в лавку... Ну!
И, купив в лавке всё, что было ими намечено, они пошли в низенький трактир.
Трактир был полон пара, дыма и кислого, одуряющего запаха. В густой дымчатой мгле сидели за столами извозчики, босяки, солдаты, между столов сновали идеально грязные половые, и всё это кричало, пело, ругалось...
Мишка зорко усмотел свободный столик в углу и, ловко лавируя, прошел к нему, быстро разделся и отправился к буфетчику. Катька тоже стала раздеваться, робко поглядывая по сторонам.
- Дяденька! – сказал Мишка буфетчику. – Позвольте мне пару чаю! – и легонько стукнул по буфету кулаком.
- Чаю тебе? Изволь! Бери сам... и за кипятком сходи... Да смотри не разбей чего. Тогда я те!..
Но Мишка уже помчался за кипятком.
Минуты через две он с своей товаркой степенно сидел за столом и, откинувшись на спинку стула, с важной миной хорошо поработавшего ломового извозчика – сосредоточенно крутил себе сигарку из махорки. Катька смотрела на него с уважением к его умению держать себя в общественном месте. Она так вот никак не могла еще привыкнуть к могучей, оглушающей гармонии кабака и втайне всё ожидала, что их обоих «трунут по шеям» отсюда или выйдет еще что-либо худшее. Но ей не хотелось выказать перед Мишкой своих тайных опасений, и, приглаживая ручонками льяные волосы на голове, она старалась смотреть вокруг себя независимо и просто. Эти усилия то и дело вызывали краску на ее грязные щеки, и ее голубые глазки смущенно щурились. И Мишка степенно поучал ее, стараясь подражать в тоне и фразе дворнику Сигнею, очень солидному человеку, хотя и пьянице и недавно отсидевшему три месяца в тюрьме за кражу.
- Вот, ты, примерно сказать, канючишь... Как ты канючишь? Никуда не годится, ежели говорить по правде. «По-адайте, по-адайте!..» Рази в этом штука? А ты под ноги ему, проходящему-то, суйся... А ты норови так, чтобы он опасился упасть через тебя...
- Я так и буду... – покорно согласилась Катька.
- Ну вот!.. – важно тряхнул головой ее товарищ. – Так и надо. Потом еще: ежели, примерно сказать, тетка Анфиса... Что такое Анфиса?.. Пьяница, первое дело! А потом...
И Мишка откровенно объявил, чем была потом тетка Анфиса.
Катька утвердительно кивнула головой, вполне согласная с определением Мишки.
- Ты вот не слушаешься ее... Это надо не так делать. Ты скажи ей, что, мол, я, тетенька, ничего... я, мол, вас буду слушаться... Замажь ей, значит, широкую-то глотку. А потом и делай, что хошь... Так-то...
Мишка замолчал и солидно почесал себе живот, как всегда это делал Сигней, кончая речь. Больше у него никаких тем не оказалось. Тогда он встряхнул головой и сказал:
- Ну, давай есть...
- Давай! – согласилась Катька, давно уже измерявшая жадным взглядом хлеб и колбасу.
И вот они стали есть свой ужин среди сырой пахучей мглы плохо освещенного коптелыми лампами трактира, в шуме циничных ругательств и песен. Ели они оба с чувством, с толком, с расстановкой, как истые гастрономы. И если Катька, сбиваясь с такта, жадно откусывала большой кусок, отчего ее щеки распирало и у нее смешно таращились глаза, степенный Мишка насмешливо бурчал:
- Ишь ты, матушка, навалилась!..
А ее это смущало, и она, чуть не давясь, старалась скорее прожевать вкусную пищу.
Ну, вот и всё. Теперь я спокойно могу оставить их оканчивать свой святочный вечер. Они – поверьте мне – уж не замерзнут! Они на своем месте... Зачем бы я их заморозил?
По моему мнению, крайне нелепо замораживать детей, которые имеют полную возможность погибнуть более просто и естественно.



Близкие по теме записи в блоге

Христос и Прометей – Горький о Рождестве

Горький против Достевского – Спор о национальном характере

Озорники

Категория: Горький в наши дни

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы