Блог > Вклад: "Любил его с гневом" - Горький о Ленине

"Любил его с гневом" - Горький о Ленине

Четверг, 20 января 2011, 00:04:12 | Армин Книгге

Ленин и Горький, Петроград 1920 г.

Широко известная фотография, воспроизведенная слева, в первоначальном виде показала Ленина и Горького среди многофигурной группы делегатов II конгресса Коминтерна. Остальные лица были удалены потому, как можно предположить, чтобы выделить обоих как выдающихся личностей. Остались после этой операции два человека, которые, по-видимому, не имеют никакого контакта друг к другу. Можно это понять как слегка ироничный намек на сложные отношения двух больших современников. (Оригинал фото перепечатан в кн.: М. Горький, Книга о русских людях, М.: Вагриус, 2000).


Память о Горьком отравлена политикой, - это не раз утверждалось в этом сайте. Но память о Ленине, вожде Октябрьской революции и основателе Советской России во много раз больше отравлена политикой. Его жизнь и образ его личности состоят из по большей части мифических конструкций, правдоподобных или очевидно ложных, и «правда о Ленине», по всей вероятности, навсегда останется неразрешенной загадкой. Воспоминания Горького о Ленине («В.И. Ленин») в этом отношении не представляют исключения из правил. В обеих редакциях (1924 и 1931 гг.) на этом произведении лежит отпечаток ситуации создания его со всеми ограничениями, связанными с мифической величиной героя. Горькому нельзя было свободно рассказать о своих личных встречах с Владимиром Ильичом, ни о его любви к нему (которую он, без сомнения, питал к нему), ни о «нормальном» сотрудничестве с ним и менее всего о разногласиях с ним, которые иногда вырастали до взаимной ненависти. Все эти составляющие его воспоминаний подвергались строжайшему контролю – сначала со стороны самого автора, потом со стороны его окружения и, наконец, со стороны государственной власти. Ситуация осложнялась тем, что Горький часто сам не справлялся со своими противоречивыми эмоциями по отношению к Ленину. При сопоставлении официальных воспоминаний писателя со всеми, отчасти долго засекреченными, высказываниями о нем в других местах обнаруживаются глубокие, порой несовместимые разночтения по этой тематике. В них отражаются не только колебания в позициях Горького, но и уступки той «политике», к которой писатель всю жизнь относился с отвращением. На тех, кто любят Горького как гениального художника и человека с большим сердцем, этот материал должен произвести двойственное, иногда отталкивающее впечатление. Слишком много там неискренности, тактики, сентиментальных «лиризмов» и – скажем откровенно – соцреалистического китча. Тем не менее небесполезно изучение этих воспоминаний как одного из влиятельных источников истории двадцатого века и как свидетельства о сложном характере двух значительных лиц этой эпохи.
----------------------------------------
В качестве введения в тематику приведу отрывок из очерка «В.И. Ленин» с последующим за ним комментарием. Текст этот наличествует в обеих редакциях воспоминаний и только в конце претерпел в редакции 1931 года одно – очень знаменательное – изменение.

Мне часто приходилось говорить с Лениным о жестокости революционной тактики и быта.
- Чего вы хотите? – удивленно и гневно спрашивал он. – Возможна ли гуманность в такой небывало свирепой драке? Где тут место мягкосердечию и великодушию? Нас блокирует Европа, мы лишены ожидавшейся помощи европейского пролетариата, на нас, со всех сторон, медведем лезет контрреволюция, а мы – что же? Не должны, не в праве бороться, сопротивляться? Ну, извините, мы не дурачки. Мы знаем: то, чего мы хотим, никто не может сделать, кроме нас. Неужели вы допускаете, что, если б я был убежден в противном, я сидел бы здесь?
- Какою мерой измеряете вы количество необходимых и лишних ударов в драке? – спросил он меня однажды после горячей беседы. На этот простой вопрос я мог ответить только лирически. Думаю, что иного ответа – нет.
Я очень часто одолевал его просьбами различного рода и порою чувствовал, что мои ходатайства о людях вызывают у Ленина жалость ко мне. Он спрашивал:
- Вам не кажется, что вы занимаетесь чепухой, пустяками?
Но я делал то, что считал необходимым, и косые, сердитые взгляды человека, который знал счет врагов пролетариата, не отталкивали меня. Он сокрушенно качал головой и говорил:
- Компрометируете вы себя в глазах товарищей, рабочих.
А я указывал, что товарищи, рабочие, находясь «в состоянии запальчивости и раздражения», нередко слишком легко и «просто» относятся к свободе, к жизни ценных людей и что, на мой взгляд, это не только компрометирует честное, трудное дело революции излишней, порою и бессмысленной жестокостью, но объективно вредно для этого дела, ибо отталкивает от участия в нем немалое количество крупных сил.
- Гм-гм, - скептически ворчал Ленин и указывал мне на многочисленные факты измены интеллигенции рабочему делу.
- Между нами, - говорил он, - ведь многие изменяют, предательствуют не только из трусости, но из самолюбия, из боязни сконфузиться, из страха, как бы не пострадала возлюбленная теория в ее столкновении с практикой. Мы этого не боимся. Теория, гипотеза для нас не есть нечто «священное», для нас это – рабочий инструмент.
И все-таки я не помню случая, когда бы Ильич отказал в моей просьбе. Если же случалось, что oни не исполнялись, это было не по его вине, а, вероятно, по силе тех «недостатков механизма», которыми всегда изобиловала неуклюжая машина русской государственности. Допустимо и чье-то злое нежелание облегчить судьбу ценных людей, спасти их жизнь.[Возможно и здесь «вредительство», враг циничен так же, как хитер.] Месть и злоба часто действуют по инерции. И, конечно, есть маленькие психически нездоровые люди с болезненной жаждой наслаждаться страданиями ближних.

[...] добавлено в редакции 1931 г.

Текст по изданию: М. Горький Полн. собр. соч. Худож. произв. в 25 т. Т. 20. М., 1974. С. 36-37.



Заботливый учитель и покорный ученик

Как литературный – и одновременно учебный, «партийный» - текст этот отрывок имеет свои неоспоримые достоинства. Ясно указана тема беседы: речь идет о «жестокости революционной тактики и быта» – насколько она оправдана? Образцовое проведение темы – спор с аргументами за и против – приводит к однозначному решению вопроса: да, вполне оправдана жестокость. Она, жестокость, во времена большого переворота, революции, вполне «нормальное» явление. Требовать от революционеров отказаться от «права» бороться, сопротивляться контрреволюции – чистый абсурд. Измерять в драке количество необходимых и лишних ударов – такой же чистый абсурд.
Если допустить отдельные случаи «излишнего» применения насилия по отношению к отдельным лицам, то и это нужно понять в надлежащих категориях. Нет жертв невиновных, в частности интеллигенция квази по своей природе настроена предательски, «изменяет рабочему делу» - все равно по трусости ли или по самолюбию или по упрямству в плане теории – и тем самым является врагом, который заслужил жестокую реакцию. А если все-таки останется еще ничтожный процент действительно «ненужной» жестокости, то это за счет «инерции» старого мира, аппарата царского государства. Или виновные просто психопаты, садисты, которые всюду и всегда встречаются.
Все это очень «просто» – любимое слово в горьковской характеристике Ленина. Такая же простота отличает и распределение ролей в этом споре. Отношение Ленина к Горькому, как говорится в другом месте воспоминаний, «было отношением строгого учителя и доброго «заботливого друга»». Горький, соответственно, исполняет роль внимательного и покорного ученика. Хотя он в известной мере «заражен» вредными настроениями интеллигенции, он все-таки не сильный оппонент. Трудно читателю реализовать ситуацию «горячей беседы». Горький на доводы Ленина может ответить «только лирически». И Ленин не разгромляет его, как он это делал обычно со свомим противниками, а только «жалеет».

Остается только один – очень осторожный - намек на Горького в роли реального, настоящего оппонента Ленина, у которого есть что возразить вождю. Это его указание на товарищей, которые «в состоянии запальчивости» слишком «просто» относятся к свободе, к жизни людей. Это, если не ошибаюсь, единственное место в этом произведении (в обеих редакциях), где встречаются понятия «свобода» и «жизнь» в смысле элементарных прав человека. Жаль только, что речь здесь идет не о людях вообще, а только о «ценных» людях. Горький принимает тем самым утилитарную революционную мораль Ленина: щадить жизнь имеет смысл только по отношению к людям, обещающим еще какую-нибудь пользу революционному делу. Тем не менее, возражение ученика как-то неприятно учителю, он отвечает – как часто в таких случаях – своим неприветливым «гм-гм». И он, как может заметить внимательный читатель, на предложенный аргумент не отвечает по делу, т.е. не говорит о виновниках таких случаев излишней, бессмысленной жестокости, а сразу переходит к «фактам измены интеллигенции».

Неожиданным может показаться сообщение мемуариста, что Ленин ему никогда не отказал в его просьбе. Как это может быть? Миловал ли он иногда и «предателей» или допускал ли он, что репрессированы были и безвинные люди? Аргументация Ленина в этом отрывке оправдала бы и полное отвержение всяких просьб о помиловании. Были и случаи неисполнения его просьб, сообщает Горький, но виноват в этом был не Ленин, а какие-то чиновники из аппарата или просто психически ненормальные люди. Все эти аргументы совместно служат уклончивым ответом на вопрос о возможности «бессмысленной жестокости». Знаменательно в этом контексте и предположение о «вредительстве», добавленное во второй редакции текста. Слово это, вошедшее в политический обиход только к концу двадцатых годов, сигнализирует о готовности писателя приспособиться к новым условиям политической атмосферы в сталинской России.

Ленин – «русский барин»

Горький, в конце концов, из этого спора выходит как слабый, побежденный по своей неразумности оппонент, и, к огорчению менее разумного читателя наших дней, сам он добровольно и покорно принимает это поражение. Сдается он даже без настоящего сопротивления, вопреки возможностям, которые давали ему его исторический опыт и его фундаментальные убеждения. На вопрос о количестве необходимых и лишних ударов в драке он мог бы ответить не «лирически», а вполне по делу. Чем доказана вообще «необходимость» ударов, т.е. неизбежная законность революции? Как обстоит дело, когда проект большого переворота, направленный на «освобождение трудового народа», оказывается безответственной авантюрой горстки фанатиков, проводящих свою «идею» со всеми средствами насилия и демагогии, с полным пренебрежением к жизненным интересам реальных людей? Такая позиция была представлена отнюдь не одними контрреволюционными силами. Сам Горький, союзник большевиков, высказал это мнение в цикле «Несвоевременные мысли», вышедшем за семь лет до смерти Ленина, в разгар революции. В статье «Вниманию рабочих» («Новая жизнь», 10 (23) ноября 1917 г.) Горький, ссылаясь на роман Достоевского «Бесы», заявил: «Владимир Ленин вводит в России социалистический строй по методу Нечаева – «на всех парах через болото»». Ленин, Троцкий и их товарищи, по мнению Горького, убеждены вместе с Нечаевым, что «правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно», «и вот они хладнокровно бесчестят революцию, бесчестят рабочий класс, заставляя его устраивать кровавые бойни, понукая к погромам, к арестам ни в чем не повинных людей...». В дальнейшем Горький предлагает портрет вождя революции, который радикально отличается от образа Ленина в позднейших воспоминаниях:

Сам Ленин, конечно, человек исключительной силы; двадцать пять лет он стоял в первых рядах борцов за торжество социализма, он является одною из наиболее ярких фигур международной социал-демократии; человек талантливый, он обладает всеми свойствами «вождя», а также и необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс.
Ленин «вождь» и – русский барин, не чуждый некоторых душевных свойств этого ушедшего в небытие сословия, а потому он считает себя вправе проделать с русским народом жестокий опыт, заранее обреченный на неудачу.
/.../ Эта неизбежная трагедия не смущает Ленина, раба догмы, и его приспешников – его рабов. Жизнь, во всей ее сложности, не ведома Ленину, он не знает народной массы, не жил с ней, но он – по книжкам – узнал, чем можно поднять эту массу на дыбы, чем – всего легче – разъярить ее инстинкты. Рабочий класс для Ленина то же, что для металлиста руда. Возможно ли – при всех данных условиях – отлить из этой руды социалистическое государство? По-видимому, - невозможно; однако – отчего не попробовать? Чем рискует Ленин, если опыт не удастся?

Текст по изданию: Горький М. Несвоевременные мысли: Заметки о революции и культуре.- М.: Сов. писатель, 1990. С. 150-151.



Нетрудно понять, что эта характеристика Ленина (вместе с другими «несвоевременными мыслями» Горького) в течение семидесятилетнего существования Советской России никогда не была перепечатана и стала для граждан практически неизвестным текстом. «Вдохновитель и вождь пролетариев всех стран» является в этом ракурсе фанатиком и бойцом-одиночкой без существенной связи с той народной массой, от имени которой он действует. «Человек с большой буквы» очерка «В.И. Ленин» оказывается русским барином, отличающимся безжалостным отношением к жизни его крепостников. Массы так же, как и рабочий класс, интересуют его исключительно как материал для осуществления своего абстрактного эксперимента, «догмы» установления социалистического общества. Для осуществления этой цели оправданы все средства, добро и зло определяются только по меркам политической полезности данного лица или веши.

Черты «барского», диктаторского поведения Ленина в обращении с товарищами отмечал Горький еще раньше, в 1909 году, в связи с разногласиями, которые возникали по поводу основаннной Горьким в Капри партийной школы, а также по поводу внутрипартийных дискуссий о философских основаниях материализма. Возмущение Горького вызвала грубая полемика Ленина против философских концепций Э. Маха и его российских последователей А. Богданова и В. Базарова в книге «Материализм и эмпириокритицизм» (1909 г.). В письме жене Богданова Н. Малиновской (май 1909 г.) Горький пишет о тяжком впечатлении, которое производит на него «хулиганский тон» этой книги: «И так, таким голосом говорят с пролетариатом, и так воспитывают людей «нового типа», «творцов новой культуры». Когда заявление «я марксист!» звучит, как «я – рюрикович!» – не верю я в социализм марксиста, не верю! /.../ Человек – дрянь, если в нем не бьется живое сознание связи своей с людьми, если он готов пожертвовать товарищеским чувством – самолюбию своему. / Ленин в книге своей – таков.» В том же году (ноябрь 1909 г.) Горький писал самому Ленину, мягче по тону, но не менее резко по делу: «Владимир Ильич, дорогой мой, я Вас очень уважаю, более того – Вы органически симпатичный мне человек, но знаете, Вы наивнейшая личность в отношениях Ваших к людям и в суждениях о них, уж извините меня. Ладно еще, коли только наивнейший, а порою, мне кажется, что всякий человек для Вас – не более, как флейта, на коей Вы разыгрываете ту или иную любезную Вам мелодию...»

«Вы органически симпатичный мне человек»

Как это было возможно, что этот деспотичный человек все-таки был и остался до конца близким, уважаемым и любимым человеком писателя? Решение этой загадки, пожалуй, заключено в словах «органически симпатичный мне человек». Норвежский славист Гейр Хьетсо в своей биографии Горького (вышедшей в русском переводе 1997 г.) отмечает, что Ленин - наряду с Толстым – принадлежал к тем современникам, которых писатель втайне желал видеть (независимо от возраста) на месте рано умершего отца. Эта склонность к покорению перед авторитетами была одной из черт его противоречивой натуры. Она выявляется и в его понимании культуры, которое тесно связано с представлением о «социальной педагогии», не чуждой драконовых средств. Революция как культурный проект, проведенный строгими, неустрашимыми авторитетами, такими как Толстой, Ленин и сам Горький – такое представление было Горькому по душе. Но цель этой операции не совпадала с политическими целями Ленина и большевиков, по убеждению Горького она должна была произвести свободного, «гордого» человека, творца своей жизни, а не покорного раба всемогущего государства. Эта двойственность по отношению к проблеме авторитарности отражается в двойственном отношении Горького к Ленину. Аморальный тиран «Несвоевременных мыслей» и строгий, но «заботливый» учитель очерка «В.И. Ленин» обозначают крайне противоположные варианты горьковского образа Ленина. Концепция воспоминаний 1924 и 1931 гг. была направлена на то, чтобы вычеркнуть из памяти образ жестокого, аморального, деспотичного Ленина и заменить его «гуманным», по натуре мягким человеком, который все-таки самоотверженно исполняет свою тяжелую историческую обязанность. Эта транформация объясняется не только фактом смерти вождя, который позволял мемуаристу никакое иное как уважительное, апологетическое отношение к умершему. Важнее было новое отношение писателя к власти, которое можно описать как критическую лояльность. Когда умер Ленин, отношения Горького к учреждениям советского государства были крайне напряженными (об этом позже), но все-таки давно прошел период полного отрицания и осуждения большевистского переворота. Проект большой культурной революции писателю казался возможным, культурная жизнь в стране обещала его реализацию в ближайшем будущем. Образ Ленина в воспоминаниях был выражением этой надежды на осуществление новой культуры и нового человека в Советской России.

Главный его недостаок – «упростить жизнь»

При этом писатель ясно отдавал себе отчет в том, что Ленин очерка «В.И. Ленин» был , по существу, литературным конструктом и имел только условное отношение к реальной личности вождя. Это выясяется при сопоставлении воспоминаний с одновременными высказываниями Горького о Ленине в письмах 1924 года, значительная часть которых была опубликована только в постсоветкое время. Ценными источниками по этой тематике являются письма Ромену Роллану, где Горький подробно и, по-видимому, без лишней осторожности говорит о своем отношении к Ленину и Советской России. За несколько дней до смерти Ленина (15 января 1924 г.) Горький пишет Роллану: «В начале 1918-го года я понял, что никакая власть в России невозможна и что Ленин – единственный человек, свободный остановить процесс развития стихийной анархии в массах крестьян и солдат. Однако это не значит, что я вполне солидаризировался с Лениным; в течение четырех лет я спорил с ним, указывая, что его борьба против русского анархизма принимает, приняла характер борьбы против культуры./.../ И, несмотря на то, что я люблю этого человека, а он меня, кажется, тоже любил, моментами наши столкновения будили взаимную ненависть».

Затем следует характеристика Ленина, которая не существенно отличается от резкой оценки вождя в «Несвоевременных мыслях»: «Основной недостаток Ленина – это его русская, мужицкая вера в необходимость «упростить» жизнь». Понятие «упрощения» в горьковских высказываниях двадцатых годов регулярно обозначает грозящие русской культуре тенденции односторонней политизации всей жизни, в которых, по мнению писателя, продолжалось враждебное, варварское отношение русского крестьянства к городской культуре со всеми ей свойственными «сложностями». Ленин здесь характеризуется, вопреки очевидному влиянию на него западной политической мысли, как носитель именно этой «деревенской» традиции. Опять появляются здесь черты деспотизма и нетерпимости его личности: Ленин – «государственник», и Горький, предвидя согласие со стороны Роллана, автора романа «Клерамбо», констатирует, что государственник «в двадцать раз «Великий Инквизитор»». Ленин относится к тем политическим деятелям, которые слепо следуют своим догмам, «не позволяя развиваться той силе критики, которая создает новые социальные гипотезы» (и которая, можно добавить, не допускает «упрощения» общественной мысли).

«Трагические пошлости, творимые в России»

Начало того же письма посвящено крайне пессимистическому настроению Горького по отношении к развитию в России: «Нет, в Россию я не еду, и все более чувствую себя человеком без родины, без отечества. Я даже склонен думать, что в России мне пришлось бы играть роль крайне странную, - роль врага всем и всему...» Поводом этой мрачной настроенности являлась, по словам Горького, одна из «трагических пошлостей, творимых в России». Н. Крупская, жена Ленина и руководящий партийный деятель в области политического просвещения, составила индекс контрреволюционных книг и приказала изъять их из библиотек. В список вошли наряду с Платоном, Декартом, Кантом, Шопенгауэром и Ницше и Евангелие, Коран и Талмуд. «Лично для меня, заявляет Горький, человека, который всем лучшим своим обязан книгам и который любит их едва ли не больше, чем людей – это хуже всего, что я испытал в жизни, и позорнее всего, испытанного когда-либо Россией». Крупская, по горьковской характеристике - «человек по природе неумный»; тем не менее писатель придает этому событию больше чем только анекдотическое значение и временно готов «верить тем, кто утверждает, что мы возвращаемся к мрачнейшим годам средневековья». Для читателя наших дней этот эпизод проливает знаменательный свет на будто бы еще свободную культурную атмосферу двадцатых годов. Не исключено, что это мероприятие получило бы и одобрение Ленина, если бы он был в состоянии высказать свое мнение.

«Я его любил... Любил с гневом»

Смерть Ленина (21 января 1924 г.), хотя и давно ожидаемая, существенно изменила отношение писателя к вождю революции. «Смерть Владимира Ильича ... все-таки очень ушибла меня», писал он П.П. Крючкову (26 января), и в письме М.Ф. Андреевой (4 февраля) он признавался: «Так я не горевал даже о Толстом. /.../ Уход Ильича – крупнейшее несчастие ее [России] за сто лет». Кроме чувства личной потери на память Горького о Ленине влияло и возмущение, произведенное отзывами об этом событии в эмигрантской прессе: «... все, что писалось и пишется здесь [в западной Европе] сейчас о Ленине и о России – совершенно невыносимо», писал он ориенталисту С.Ф. Ольденбургу (12 февраля). В новых условиях изменяется и образ Ленина. В письме Роллану (3 марта), первом после смерти Ленина, уже нет речи о «упростителе», потенциальном враге культуры и жестоком экспериментаторе на материале живых людей: «Он был аскет, целомудренный человек, он истратил свой мозг на ненависть к несчастиям жизни, на тайное, глубоко скрытое в душе чувство сострадания к людям. Я – знаю, что он любил людей, а не идеи, вы знаете, как ломал и гнул он идеи, когда этого требовали интересы народа». За этим, несколько рискованным тезисом о способностях вождя в области политической тактики, Горький дает генеральную характеристику своего отношения к Ленину: «Я его любил и – люблю. Любил с гневом. Говорил с ним резко, не щадя его. С ним можно было говорить так, как ни с кем иным, - он понимал то, что лежит за нашими словами, каковы бы они ни были. /.../ Толстой и он – двое чудовищно больших людей, я горжусь, что видел их. Россия должна родить еще несколько таких, если тайные какие-то судьбы не обрекли ее на гибель».

В письме Роллану ясно обозначены основные линии очерка «В.И. Ленин». Отрицательным чертам вождя в этой концепции нет места. Ссылаясь на эмигрантскую прессу, писатель сообщает П.П. Крючкову: «Начал писать о нем, но, с горя, зверски изругал «День», «Руль» [органы эмиграции] и всех Керенских, Черновых. Пачкать имя большого человека соседством с этой шушерой – не годится; буду писать заново». Тот Ленин, которого Горький «любил с гневом» и иногда даже ненавидел, исчезает в глубинах его памяти. Горький и другим не позволяет воскресить его. Об этом свидетельствует переписка с Ель Мадани, переводчиком с русского на испанский язык. Мадани, по своим убеждениям анархист, критически относящийся к государственнику Ленину, откровенно писал о том, что ему не нравилось в личности Ленина и при этом мог сослаться на слова самого Горького: «Вы говорите о его прямолинейности. Совершенно верно! Нет ничего глупее прямой линии, и она означает односторонность, т.е. умственную ограниченность». В том же письме Мадани напомнил Горькому, «как хитро и предательски он [Ленин] истребил «маховщину»». Горький реагировал на такие заявления, которые, по существу, повторяли его собственные высказывания о Ленине, с крайным раздражением. «Вы, должно быть, питаетесь эмигрантской литературой, и Вам не известно, что в «шайке политиканов» Ленина 90 % рабочих./.../ И Вам, видимо, непонятно, что Россия теперь является страной, которая работает на весь мир в целях новой организации человечества». Спор с Мадани привел к обрыву контакта.

«Так думал 13 лет назад и так – ошибался»

Горький в воспоминаниях о Ленине публично отказывается от той роли оппонента Ленина и большевиков, которую он играл в годы революции: «В 17-18 годах мои отношения с Лениным были далеко не таковы, какими я хотел бы их видеть, но они не могли быть иными». Причиной своего принципиального разногласия с Лениным писатель называет опасение, что политика большевиков «приносит всю ничтожную количественно, героическую качественно рать политически воспитанных рабочих и всю искренно революционную интеллигенцию в жертву русскому крестьянству». Горький здесь очередной раз подтверждает свое резко отрицательное отношение к «безграмотной деревне» и его «зоологическому индивидуализму». Кроме того, рассказывает писатель, он тогда с большевиками расходился по вопросу об оценке роли интеллигенции. Он не разделял недоверие Ленина и его товаришей по отношению к интеллигенции и ее склонности к предательству, а продолжал считать ее «единственной ломовой лошадью, запряженной в тяжкий воз истории России». В этом месте текста редакции 1931 года добавлено несколько строк, в которых писатель выражает раскаяние о своей тогдашней позиции: «Так думал 13 лет назад и так – ошибался. Эту страницу моих воспоминаний следовало бы вычеркнуть». После «ряда фактов подлейшего вредительства со стороны части спецов» писатель почувствовал себя обязянным переоценить свое отношение к работникам науки и техники. Читатели, которые помнили деятельность Горького в предыдушие годы, могли бы встретить эти признания с недоумением и огорчением. Горький здесь отказался не только от своей роли неутомимого защитника интеллигенции, но – в приципе как в своем прощальном романе «Жизнь Клима Самгина» – от своей «интеллегентской» души. Одновременно он отказался от своей характеристики Ленина в «Несвоевременных мыслях». Жестокий, аморальный, нетерпимый Ленин войдет, вместе с героической интеллегнцией, в комплекс «ошибочных» мыслей. Горький любит вождя уже не «с гневом», а с восхищением и покорной благодарностью.

Жестокий Ленин – вымысел его врагов

Нельзя сказать, что образ жестокого, деспотичного Ленина в литературном портрете «В.И. Ленин» совсем исчез, тема личной жестокости вождя и жестокости революционной тактики обсуждается без обиняков, можно даже сказать, что она является главной темой портрета. Но проведение этой темы исключительно направлено на то, чтобы убедить читателя, что мнение о жестокости Ленина и ленинской политики – или злословный вымысел врагов революции или «ошибочное» понимание политически незрелых их союзников и попутчиков, таких как сам Горький. В целях систематического опровержения тезиса о жестокости Ленина применяются Горьким разные средства. Одно из них – переименование этой отрицательной черты в положительное, достойное уважения свойство ленинского характера. То, что может казаться выражением его жестокости – это, в действительности, «ненависть, отвращение и презрение к несчастиям, горю, страданию людей», «азарт» его натуры или «воинствующий оптимизм материалиста». Пренебрежение к жизненным интересам людей оказывается вполне оправданным. Большинство живет по принципу «Не мешайте нам жить, как мы привыкли», а Ленин «был человеком, который так помешал людям жить привычной для них жизнью, как никто до него не умел сделать это». (Интересно наблюдать, как такие – в тогдашних условиях – совершенно «нормальные» высказывания в наше время выявляют свой циничный подтекст.)

Другое средство, широко применяемое Горьким, - создание образа «человеческого» Ленина, который по своей натуре не способен к жестокости, и только под давлением необходимости выполняет свою тяжкую историческую миссию. Ленин, «прекрасный товарищ», «веселый человек», отличается своим «поразительно мягким отношением к людям» и возбуждет тем самым симпатию к себе, особенно у простых людей. С восхищением Горький описывает «аскетичность» вождя, «простоту» и полное отсутствие высокомерия в его поведении, пластично изображает физиологические особенности Ленина («сунул руки под мышки»; обратил на собеседника «всевидящие глазки»; «засмеялся необыкновенным смехом» и др.) Выделение таких деталей – в общем одно из достоинств прозаика Горького. Особенно успешно он применяет эту технику в портрете «Лев Толстой» (1919 г.). Но по каким-то причинам этот прием здесь много потерял от своей убедительности. Слишком прозрачным кажется намерение автора вызвать у читателя чувства симпатии, умиления, восторга. Особенно наглядно это намерение выступает в описании Ленина, погруженного в слушание бетховенснкой Апассионаты. Слова Ленина об опасном действии такой музыки на нервы революционера, которого она, музыка, заставляет «говорить милые глупости» и «гладить людей по головкам», шли по всему миру и в значительной мере способствовали созданию трагико-героического образа Ленина. Это – пища для верующих, и их, слава богу, стало в наше время гораздо меньше. Зато возросло число тех, кто в таких мотивах узнают технику мифотворчества, применявшуюся к разноцветным диктаторам двадцатого века, в том числе к Сталину, наследнику Ленина. К этой категории относится и лирическая формула «держать душу за крылья», которая вместе с другими представляет своеобразный соцреалистический китч.

Но возражения возбуждают не только такие вопросы художественного качества. В некоторых местах можно и нужно говорить о манипуляциях исторического материала. В первой редакции Ленин гордится организационным талантом своего соратника Троцкого, во второй он, на вопрос Горького, поправляет эту оценку: «А все-таки не наш!» Сомнения сегодня вызывает и история выезда Горького за границу по совету Ленина. Бескорыстная товарищеская заботливость о здоровье писателя как единственная мотивировка со стороны Ленина, документированная длинным извлечением из письма Горькому, дает по меньшей мере неполную картину событий.

В чем «ошибался» Горький?

В чем итоги литературного портрета «В.И. Ленин», и как можно и нужно их оценить? Многое из того, что Горький приписал этому «Человеку с большой буквы», кажется в сопоставлении с историческим знанием нашего времени просто неприемлемым. Ленин, «самоотверженно любящий людей», слушающий музыку Бетховена и читающий «Войну и мир» – это комплекс свойств, которые относятся только к частной личности его, существовавшей в какой-то странной отдаленности от вождя революции. Более убедительным кажется образ человека крайне сильной воли, большого политического таланта, «азартного» игрока и любителя «драк». Характеристики Ленина в других местах наследия писателя передают крайне противоречивые впечатления и оценки. Аморальный деспот и экспериментатор «Несвоевременных мыслей» является, наверное, не последним словом о Ленине. И не более убедительным кажется противоположный ему образ освободителя и просветителя. В письме переводчику Ель Мадани (12 апреля 1924) Горький выражает уверенность, что этот критик государствденника Ленина при ближайшем рассмотрении дела убедится в том, «как далеко он [Ленин] двинул людей по пути к созданию «внутренней» /подчеркнуто/ их свободы и к уничтожению фетишей». Это едва ли можно принять как определение политических целей Ленина, перед нами скорее «горькифицированный» Ленин, которому писатель приписал свои собственные устремления. Но в воспоминаниях о Ленине сам Горький на этом пути к «внутренней свободе» и к «уничтожению фетишей» не пошел далеко.

Ленин – основатель государства, основанного на несвободе. Горький, по своей натуре, был глашатаем свободы. «Жизнь, во всей ее сложности», в отличие от Ленина, ему была ведома. Если он действительно «ошибался» по отношению к Ленину, то ошибка относилась к уверенности писателя, что можно направить ленинский проект на путь свободы. Во имя этой цели Горький пускался в рискованную игру с властью, близкую к самоосуждению и самопредательству. В этом смысле поведение Горького преставляет поучительный пример печального феномена, широко распространенного среди культурных деятелей двадцатого века.


Близкие по теме записи:
«Этот человек – богоподобен!»: Горький о Толстом
С Новым годом! – «Жизнь есть Свобода»
Слепые фанатики и авантюристы – К 90-летию Октябрьской революции
Текст очерка «В.И. Ленин» в первой редакции (1924) по изданию: М. Горький Книга о русских людях М.: «Вагриус», 2000, С. 412-432.
Цитаты из писем Горького (1909, 1924 гг.)по изданию: М. Горький Полн. собр. соч. Письма Т. 7, М. 2001, Т. 14, 2009.

Категория: Спор о Горьком

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы