Блог > Вклад: Предательство - Горький о болезни двадцатого века

Предательство - Горький о болезни двадцатого века

Пятница, 18 марта 2011, 11:29:48 | Армин Книгге

Что заставляет человека предать уважаемых и любимых людей, изменить собственным убеждениям? Что такое склонность к предательству? Это дефект в характере индивдуальности или свойство сознания отдельных классов или групп, «мещанства» или «интеллиегнции» ? Обусловлена ли склонность к предательству специфической настроенностью разочарованных революционеров и ренегатов? Или предательство, напротив, является неизбежным следствием «иезуитизма», господствующего внутри самого освободительного движения? Можно ли допустить, что такая предрасположенность к предательству, как одна из «мерзостей русской жизни», задана в национальной душе? Или речь идет, наконец. о сверхнациональном явлении утраты религиозного сознания в современности? Все эти вопросы с исключительной страстностью обсуждаются в письмах, публицистике и художественном творчестве Горького. Они в зависимости от разных контекстов решаются по-разному и не приводят к однозначным результатам. Предательство, по Горькому, одна из больших загадок человеческой души и одна из самых страшных болезней в политической жизни России двадцатого века. В записи приводятся материалы из публицистики и писем Горького. Во отдельной второй части записи обсуждаются роман «Жизнь ненужного человека» и рассказ «Карамора», посвященные целиком теме предательства.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

В статье «О предателях», опубликованной в 1930 году в газете «Известия», Горький пытается сначала дать представление об исключительной сложности обсуждаемого феномена: «Когда хотят объяснить явление слишком оригинальное – сравнивают его с чем-нибудь более обычным и понятным, ищут 'аналогии'. Но предатель – это настолько своеобразное отвратительное создание природы классового государства, что сравнить предателя не с кем и не с чем. Я думаю, что даже тифозную вошь сравнение с предателем оскорбило бы.»

Итак, предатель – это совсем исключительное, ни с чем не сравнимое по своей отвратительности явление природы и истории человечества. Но в дальнейшем ходе статьи читатели «Известий» должны были с недоумением узнать, что предатель, наоборот, такого пристального внимания никак не заслуживает, что это самый обыкновенный подлец, жулик, просто свинья. Самый известный представитель этого типа, Евно Азеф, которому писатель посвящает характеристику в объеме три печатных страниц, известный как самый успешный в своей профессии провокатор, предавший жандармам в начале века значительную часть руководства партии социалистов-революционеров, оказывается в изображении Горького, в конечном счете, «самым типичным, даже весьма упрощенным мещанином». Жирный, толстогубый, сентиментальный, он в письмах к своей возлюбленной именовал себя «твой единственный зайчик» и даже всю жизнь веровал в бога. Но если дело обстоит так, зачем тогда вообще обращать внимание на этот столь же отвратительный как и обыкновенный субъект? Дело в том, что Горький всем этим выступлением, очевидно, руководствовался намерением предотвратить другой взгляд на эту проблему, который в значительной мере был и его собственным взглядом, но казался ему в рамках официального обращения к гражданам Советской России неудобным и «вредным». «Художник – человек, профессионально склонный к вымыслам, - заявляет Горький, может изобразить Азефа как некую мрачную и даже трагическую индивидуальность, которая уверовала в дело предательства как в свое историческое назначение, уверовала из чувства ненависти к людям, кто бы они ни были». В отдельных местах своего описания предателя Азефа сам Горький, в явном противоречии с тезисом о «простом мещанине», может читателя навести на мысль о если не трагической, то во всяком случае чудовищной натуре этого человека: «... можно подумать, что Азеф, профессиональный Иуда, не чувствовал никакого различия между революционерами и полицейскими: одни убивали губернаторов и министров, другие убивали сотни честной, героически настроенной молодежи. В обоих лагерях Иуда имел друзей, они верили в его необыкновенные способности организатора убийств, и вот он, для того чтоб заработать на 'красивую жизнь', предавал и продавал справа налево, слева направо». Предатель при этом не нуждался ни в каком прикрытии идеологией, теорией, никакими самооправданиями, подчеркивает писатель. Азеф говорил налево: «Чего вы хотите? Я же помогал вам убивать ваших врагов». И то же самое он говорил друзьям направо.

У «нормального» человека и тем более у художника типа Горького, посвятившего всю жизнь службе революции как святому, честному делу, одна возможность существования такого феномена должна была вызвать чувство не только возмущения, но и растерянности. Достаточно ли объяснение такого полного отсутствия морали каким-нибудь индивидуальным дефектом или принадлежностью к определенному классу? Не нужны ли здесь поиски других более обших и значительных причин? Такие вопросы действительно волновали Горького, но в статье «О предателях» о такого рода растерянности не может быть речи. Азеф – «мещанин», и «как всякий член этого племени полулюдей, он обладал способностью предавать и продавать все и всех ради личного уюта». Случай Азефа, описанный Горьким как феномен невиданной подлости, превышающей все границы возможного понимания, слегка устраняется понятием «мещанства», которое писателю еще в «Заметках о мещанстве» (1905) служило универсальным оружием в борьбе со всеми врагами революции. С такой же неразборчивостью Горький в статье 1930 года вслед за Азефом представляет современных «предателей» крайне различного происхождения. Члены христианской секты, которая стремится к вымиранию человечества, фигурируют там наряду с эмигрантами «третьей волны», бывшими марксистами, которые пропагандой против Советской России «пытаются предать рабочий класс». Горький, в двадцатые годы объявленный враг всякого рода «упрощений», здесь, как во всей своей публицистике тридцатых годов, выступает как бесцеремонный упроститель как самой проблемы, так и своего отношения к ней.

«Жизнь Клима Самгина» – всё отравлено предательством

Одновременно со статьями в «Правде» и «Известиях» Горький в работе над своим прощальным романом «Жизнь Клима Самгина» выявил гораздо более глубокое понимание феномена предательства. Герой романа не изверг, как Азеф, не содействует в убийстве одновременно министров и революционеров и не зарабытавет таким образом на «красивую жизнь». И тем не менее Клим Самгин по воли автора представляет тип предателя по натуре, лицемерного союзника революционеров, которых он, по существу, ненавидит. Предательство его состоит в том, что он защищает свободу и автономность своей личности. Этот интеллигент-индивидуалист проводит жизнь как любопытный «зритель» событий своего времени и неутомимый наблюдатель собственных реакций на эти события. Понимание и человеческую помощь в этом стремлении он находит, неожиданно для самого себя, скорее у представителей старого режима, чем у революционеров. Последние принадлежат к тем «насильникам» в его окружении, которые хотят навязать ему свои мнения и снисходительно относятся ко всякого рода самостоятельному мышлению. Единственными людьми, с которыми он может вести откровенные разговоры, оказываются жандармы охраны и два человека его окружения, которые потом обнаруживаются как сотрудники того же учреждения, т.е. как сыщики охранки. Такие парадоксальные связи служат сатирическому разоблачению героя и могут казаться утрированными, но они имеют явные параллели с высказанными в других местах переживаниями самого писателя и указывают на его особенную заинтересованность в этой тематике, далекой от прямолинейых объяснений цитируемой статьи.
Предательство в романе «Жизнь Клима Самгина» даже не явление отдельных лиц, оно обозначает болезненное состояние всего общества. В изображении Дронова, журналиста в провинциальном городе, родине Самгина, «город был населен людями, которые, единодушно творя всяческую скверну, так же единодушно следят друг за другом в целях взаимного предательства». Изображение этого мира глазами главного героя и самого автора не противоречат этому диагнозу.

«Жизнь Клима Самгина» - последняя в длинном ряду разных концепций темы предательства в наследии Горького, свидетельствующих об огромной заинтересованности писателя в этой тематике. В художественном творчестве последнему роману предшествуют два произведения, посвященные целиком феномену предательства: роман «Жизнь ненужного человека» (1908) и рассказ «Карамора» (1924). В «Жизни ненужного человека» на примере маленького человека, профессионального сыщика в охранном отделении, показана - по словам Горького – «психология шпиона, обычная психология запуганного, живущего страхом русского человека», в рассказе «Карамора», в противоположность, изображается судьба крупного провокатора, по масштабу его преступлений сравнимого с Азефом, но по духовному профилю близкого скорее «подпольному человеку» Достоевского. Названные произведения, замечательные как по их тематике, так и по литературному качеству, более подробно обсуждаются в отдельной части записи.

«Чувствовал, как кто-то плюет мне в сердце»

Сведения о разоблачении провокаторов, работающих на службе охранки в партиях освободительного движения, потрясали Горького. В очерке «Кошмар» («Несвоевременные мысли») описано это впечатление: «Я знал Гуровича, Азефа, Серебрякову и еще множество предателей: из списков их, опубликованных недавно [т.е. после революции], более десятка были моими знакомыми, они звали меня 'товарищ', я верил им, разумеется. Когда одно за другим вскрывались их имена, я чувствовал, как кто-то безжалостно-злой иронически плюет в сердце мне. Это – одна из самых гнусных насмешек над моей верой в человека».

Но потрясения такого рода испытывал Горький и без всякой связи с злодеяниями предателей на службе охранки, в «нормальной» внутрипартийной жизни, которая в годы после революции 1905 года все более была отравлена «иезуитизмом» взаимных отношений руководящих личностей. Борьба вокруг обновления партийной программы по направлению к демократии и духовным потребностям народа, в связи с «богостроительством» и партийной школой в Капри была направлена не на достижение компромиссов и взаимного понимания, а на беспощадное уничтожение политического противника. Наглядный материал по этой тематике собран в статье Е.Н. Никитина «Горький и идея коллективизма» (в книге «Концепция мира и человека в творчестве М. Горького». Отв. редактор Л.А. Спиридонова, М. 2009 г.). Там между прочим приводится неопубликованное письмо М.Ф. Андреевой (второй жены Горького) Н.Е. Буренину (около 1909 года):
«Знали бы Вы, что делается, что кругом происходит, какая путаница, ложь, клевета, какое быстрое и непоправимое падение, какое ненасытное желание спихнуть свое прежнее начальство с исключительною целью стать на его место и, как мыльному пузырю, заиграть всеми цветами радуги. Плохо все это, так плохо, что и сказать нельзя [...] Пока – одно Вам советую: отойдите в сторону, никому не доверяйте, никому, даже Н[икитичу] [Л.Б. Красин], А. А. Б[огданову], никому, сейчас все охвачены деланием политики и так обнажились, обнаружили такие горбы на теле души своей, такие язвы, что быть с ними – отвратительно и нельзя. Нельзя, если сам не хочешь погубить свою душу, потерять и честь, и порядочность».

«Это уж – национальная черта, нигилизм»

Сам Горький тем же временем возмущается поведением Ленина, особенно «хулиганским тоном» его книги «Материализм и эмпириокритицизм» в полемике с В. Базаровым и А. Богдановым, и также с самим Горьким по поводу партийной школы в Капри. 22 апреля 1909 он пишет И.П. Ладыжникову: «Черт возьми, как подло действует Ленин!». Но и с бывшими союзниками по поводу «богостроительства» и другими близкими людьми отношения испорчены. Е.П. Пешковой (бывшей жене) он пишет 26 ноября 1909 г.: «... Мое положение – тоже изумительно запутано. Не говоря об отношении к тебе и, вообще, о всем личном, мои дела со «Знанием», т.е. с Пятницким, с Ладыжниковым, а также с партией и с Богдановым, Луначарским и со всеми! – со всеми, пойми! – удивительно обострились. Все трещит по всем швам, никогда я не переживал еще такого трудного времени!» Попытка объяснения этого печального феномена находится в письме 26 января 1911 года Е.К. Малиновской : «Да, да – Русь превосходная страна, населенная талантливым народом, но – интеллигенция в ней столь же варварская и духовно грубая, как и ее народ. Вообще – пословица о яблоке, которое недалеко падает от яблони – чудесная по своей простоте пословица, и в ней лежит объяснение всех шатаний мысли, всех болезней и уродств, коими одержимы наши Милюковы, Ленины, Струве и Богдановы и люди всех иных фамилий. Это не значит, что я уравниваю Милюкова, Струве = Ленину, Богданову в смысле их социальной и революционой ценности, но – психологически они – родственны отсутствием во всех твердой, устойчивой веры в дело, и – нигилизмом, коему все они, в разной мере, отдают дань. Это уж – национальная черта, нигилизм».
Самое резкое высказывание Горького по этой теме находится в письме 1908 года (А.В. Амфитеатрову, 24 сентября), где писатель рассказывает о посетителе в Капри, агенте охранки, который прочитал «Жизнь ненужного человека» и в крайнем волнении клял свою жизнь, свое ничтожество: «'Мы, говорит, русские, по натуре изменники. Революционеры служат шпионами, шпионы – в революционерах – разве так можно?' Полагаю, что в этом он прав – нельзя!»
Во многих высказываниях по этой теме Горький близок антиреволюционному духу Достоевского в «Бесах»: «Вся суть русской революционной идеи заключается в отрицании чести». Цель светлого будущего оправдывает всякие средства, в том числе и предательство по отношению к товарищам.

«Ведь нас – много!» – Предатель пишет писателю

Горький все-таки еще был склонен считать моральный нигилизм временным явлением, признаком исключительно «старой» интеллигенции. В выше приводимом письме Е.П. Пешковой (2 января 1909 г. ) он выражает свою уверенность, что это трудное время скоро кончится, «завершившись ярким, творческим взрывом народных сил». «Интеллигенция наша – гадка, бессильна и дрябла, да, - но на смену ей идет другая, воистину творческая сила!» Вся надежда Горького на начинающих писателей, крестьян, рабочих, солдат.

Известно, что надежда эта не оправдалась. Революция, в восприятии Горького, принесла новую власть, но не новый моральный порядок. Не случайно тема предательства в серии «Несвоевременные мысли» играет немаловажную роль. В качестве свидетельства этого печального факта Горький в «Новой газете» 12 мая 1917 года привел адресованное ему письмо бывшего агента охраны. Отправительница, Юлия Осиповна Серова, находившаяся под арестом (Горький, учитывая деликатность ситуации, говорит об анонимном лице мужского пола), была членом социал-демократической партии, женой депутата II Государственной думы, т.е. больше чем рядовой солдат партии. И она очевидно сохранила привычку требовать уважения к себе. Ссылаясь на очерк «Кошмар», в котором писатель рассказывает о посещении молодой женщины в его доме, тоже сослужившей в охранке, отправитель письма сначала с чувством говорит о своей душе, плачущей от безнадежности своего положения и туманными выражениями указывает на какие-то благородные мотивы, которые толкнули его на сотрудничество с охранным отделением. Но скоро автор письма переходит в тон жалобы о недостаточном сочувствии, оказанном его тяжелой судьбе со стороны общества. Так же как его предшественница в доме писателя, которая по собственному признанию предавала из любви к офицеру полиции, автор письма жалуется на то, что «общество, которое сейчас бросает в нас грязью, не поддержало нас, не протянуло нам руки помощи...» , т.е. не помогало людям в безвыходной ситуации найти другое решение вместо службы в охранке.
Следующий затем аргумент в тексте выделен Горьким: «Если бы еще не было веры в социализм, в партию, - а то, знаете, в своей подлой голове я так рассуждал: слишком мал тот вред, который я мог причинить движению, слишком я верю в идею, чтобы не суметь работать так, что пользы будет больше, чем вреда». «Я не оправдываюсь», продолжает автор письма, но тотчас взывает о милосердии к себе и ему подобным: «Ведь нас – много! – всё лучшие партийные работники. Это не единоличное уродливое явление, а , очевидно, какая-то более глубокая общая причина загнала нас в этот тупик».
Письмо достигает высшей точки в убедительной просьбе автора в адрес писателя: «...преодолейте отвращение, подойдите ближе к душе предателя и скажите нам всем: какие именно мотивы руководили нами, когда мы, веря всей душой в партию, в социализм, во все святое и чистое, могли 'честно' служить в охранке и, презирая себя, все же находили возможность жить?»

«Грешат – скверно, каются в грехах – того хуже»

Горький, как можно было ожидать, реагировал со злой иронией на эту дерзкую попытку потребовать не только отказа от обвинения в личной ответственности предателя, но добавочно получить что-то вроде оправдательной экспертизы из рук авторитетного писателя: «Тяжело жить на святой Руси!... Грешат в ней – скверно, каются в грехах – того хуже». Особенно возмутили Горького слова о вере в социализм и о минимальном вреде, который шпион по своему воображению причинил освободительному движению: «Мог ли бы человек, рассуждающий так странно и страшно, откусить ухо или палец любимой женщине на том основании, что он любит всю ее, все тело и душу, а палец, ухо – такие маленькие, сравнительно с ней, целой». Разумеется, не мог бы.
Тревожит писателя и мысль о таинственной «общей причине», загоняющей многих в тупик. Здесь «товарищ-провокатор» в своем письме прикоснулся к центральной проблеме феномена предательства: Как объяснить не только подлость самой деятельности предателя, но и бесстыдство такой «странной и страшной» аргументации как в приводимом письме? Писатель допускает, что такая «общая» причина действительно существует, но считает, что это «очень сложная причина».

Любить социализм – и «честно» служить в охранке?

Сложность эта наглядно выявляется в проблеме искренности. Может ли один и тот же человек без лжи и лицемерия предавать товарищей, презирать самого себя, любить социализм и при всем этом «честно» служить в охранке? Он может, саркастически отвечает Горький, но не одновременно, а в разные моменты жизни, так сказать, по очереди. И это по Горькому не индивидуальный недостаток, а свойство национального характера: «Оригинальнейшая черта русского человека – в каждый данный момент он искренен».
Стороннему наблюдателю трудно понять эту странную, почти патологическую преданность данному моменту в ущерб всех предыдущих и следующих за ним, и тем более поверить, что это общее свойство всех русских людей. Но если это наблюдение и только отчасти правильно, то нужно согласиться с предположением писателя, что эта оригинальность является «источником моральной сумятицы, среди которой мы привыкли жить». То, что Горький в дальнейшем ходе статьи описывает – это тот же самый «моральный нигилизм», который он наблюдал в политической жизни страны и во внутрипартийных разногласиях. Писатель этот феномен расширяет на общество в целом, по меньшей мере на образованную его часть: «Морали, как чувства органической брезгливости ко всему грязному и дурному, как инстинктивного тяготения к чистоте душевной и красивому поступку, - такой морали нет в нашем обиходе». Состояние общества, вытекающее из этого основного дефицита, в изображении Горького представляет страшный мир, в котором вместо взаимных отношений внимания, уважения, симпатии господствует атмосфера лицемерия, бесстыдного взаимоосуждения, «подсиживания друг друга, заглядывания в душу вам косым и зорким взглядом врага». Весь этот комплекс резюмируется известной строкой Лермонтова «о нас»: «К добру и злу постыдно равнодушны».

«Слова» вместо устойчивых моральных навыков

Тональность проповеди покаяния, как всегда у Горького, имеет свои достоинства, но, с другой стороны, в этом описании мало специфически русского и современного. Можно писателю возразить, что его описание относится, в несколько утрированном виде, к состоянию человечества в любой стране и в любой период истории. Ведь где и когда какое-нибудь общество целиком руководствовалось «инстинктивым тяготением к чистоте душевной и красивому поступку»?
Убедительным ответом на вопрос о «главной причине» морального нигилизма можно считать только два аргумента, которые связаны между собой: в России, по мнению писателя, слишком много говорится именно о морали и чести. Любимая тема интеллигенции - «самосовершенствование». Высокие требования к отдельной личности, которые создаются постоянными рассуждениями о правилах поведения, способствуют атмосфере лицемерия, особенно у людей слабого характера. Одновременно это значит, что распространяются в обществе не настоящие навыки морального поведения, т.е. устойчивые «чувства» чести, достоинства, верности, искренности и т.д., а только «слова», которые могут оказаться пустыми оболочками тех моральных навыков, которые они обозначают. Ближний, по Горькому скорее «враг» человека, выступает как «словесник», человек не чувствующий, а говорящий, рассуждающий, «умник». Он своему ближнему все время «доказывает» что-нибудь, чаще всего, что он лучше его.
Аргументы эти не во всех частях убедительны. В отрицательной оценке «самосовершенствования» отражается снисходительное отношение писателя к проблемам личности, к «возне с самим собой». А в моральном нигилизме виновато не преувеличенное, а скорее недостаточное внимание к интимной жизни индивидуальности. Тем не менее мысли Горького во многом заслуживают серьезного внимания. Они совпадают с тезисами современных культурологов о «словесном», «книжном» или «вторичном» характере культуры в России.

Советское прошлое и тема предательства

Разговор тайного сотрудника охранки с известным писателем в условиях только что победившей революции предоставляет, бессомненно, интересный материал для обсуждения не только событий столетней давности, но и многих нерешенных проблем посткоммунистического общества наших дней. Нетрудно приспособить аргументацию бывшего сотрудника охранки к ситуации бывших «сексотов» советских органов госбезопасности, из которых немалое число в живых. Многие из них, так же как и предатели начало века, под давлением обстоятельств и репрессий со стороны органов госбезопастности были вынуждены предавать близких людей, но из осведомителей советского времени многие доносили и предавали по убеждению, как «сознательные» граждане, и могли при этом рассчитывать на одобрение и даже награды со стороны общества. Государственная пропаганда в тридцатые годы пыталась превратить традиционное понимание предателя-подлеца в образ героического, самоотверженного борца с «врагами» государства. Знаменательной была кампания 1932-1933 гг. вокруг смерти пятнадцатилетнего Павлика Морозова, который донес на своего отца и был убит при невыясненных окончательно обстоятельствах. По официальной версии виноваты в убийстве были родственники осведомителя. Это соответствовало намерению инициаторов кампании, к которым принадлежал, увы, и Максим Горький, подтвердить превосходство гражданственных, политических обязанностей человека перед его личными и семейными связями.
Многие из бывших сексотов, можно предположить, требуют сегодя так же как автор письма Горькому сочувствия, милосердия и оправдания со стороны общества и даже со стороны жертв их предательской деятельности: Чего вы хотите? Мы, по тогдашним масштабам, поступали «честно». В сегодняшней России общественность пока еще не готова заниматься этой тяжелой главой истории. Вопрос о доступности материалов в архивах для жертв таких злодеяний ждет своего решения.
В Германии, думается, эта дискуссия в связи с бывшими неофициальными сотрудниками (IM) органов «Штази» (госпезопасности) бывшей ГДР ведется более открыто и глубоко. Вышло большое число воспоминаний людей, которые стали жертвами предательства со стороны близких людей, друзей, родственников, мужей и жен. Это тема не изчезнет, пока не умрут пережившие это страшное испытание, жертвы и палачи.

(Во второй части записи обсуждаются художественные концепции предательства в романе «Жизнь ненужного человека» и рассказе «Карамора», целиком посвященных этой тематике.)

Категория: Ключевые слова

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы