Блог > Вклад: «Первоклассная диктатура» и «второсортная свобода»: спор о советском прошлом

«Первоклассная диктатура» и «второсортная свобода»: спор о советском прошлом

Воскресенье, 11 декабря 2011, 13:02:36 | Армин Книгге

«Первоклассная диктатура» и «второсортная свобода»:  спор о советском прошлом

Дмитрий Быков

Советская «первоклассная диктатура» в сопоставлении с постсоветской «второсортной свободой» - которая из них «лучше»? Об этом вопросе, кажущемся на первый взгляд абсурдным, идет спор двух известных представителей современной российской культуры, обоих принадлежащих к либеральной, оппозиционно настроенной интеллигенции. Культуролог Михаил Эпштейн в «Независимой газете» (27 октября 2011 г.) обвинил писателя Дмитрия Быкова в какой-то странной «слепоте» по отношению к советскому прошлому. Быков, по мнению автора статьи, заражен умонастроением «тотальгии», т.е. тоской по «тотальности» и «тоталитарности», нарастающей в российском обществе. Быков на эту критику ответил в «Новой газете» (1 ноября 2011 г.) под заглавием «Чума и чумка».
Наткнулся я на эту дискуссию во время работы над предыдущей записью о романе «Синдром Феникса» Алексея Слаповского и был поражен близостью обсуждаемой тематики. В обоих случаях речь идет о разности «масштаба» этих исторических эпох. В романе Слаповского сопоставляются 'большие' «подвиги» героев советского времени с 'маленькой', скромной работой нормальных людей ради улучшения мира, причем автор явно предпочитает сторону 'маленьких дел'. В актуальной дискуссии идет тот же спор о «масштабе» исторических эпох, но он не решается в пользу одной позиции. Оппоненты бескомпромиссно настаивают каждый на своей позиции и при этом применяют немало полемической риторики.
Не случайно в обоих вариантах спора на стороне 'большого' советского прошлого приводится Максим Горький. В книге Слаповского исходным пунктом дискуссии является горьковская «Песня о Соколе», в статье Быкова «Чума и чумка» писатель характеризует антисоветское умонастроение в обществе как «трусливую апологию уютца в болотце», напоминая этой формулировкой о том же «Соколе». - Несмотря на известную долю игры и камуфляжа обсуждаемый спор идет о серьезных вещах и свидетельствует о том, что советкое прошлое все еще являются нeзажившей раной.

___________________________________________________________________________________

«Тотальгия» – этим сложением слов «тотальность» и «ностальгия» Михаил Эпштейн характеризует нарастающее общественное умонастроение в сегодняшней России: тоску по тотальности, по тоталитарному строю, и в этом смысле тоску по советскому прошлому. Подобная настроенность может возбуждаться воспоминаниями о запахе пыльновато-синтетическом пионерского галстука, так же как и видом орденоносной газеты, но она охватывает и менее невинные воспоминания о «властной вертикали», оси «вождь-народ», и нередко кульминирует в мечтах о тоталитарном будущем фашистской или «евразийской» России. Носителем подобных веяний обычно является массовая публика вроде зрителей соответствующих ТВ-сериалов. Но в последнее время тотальгия, по наблюдениям автора статьи, захватила и более развитых личностей, таких как «здравомыслящего и живоумного Дмитрия Быкова». Как и многие, он восхищается его многогранностью, блеском стиха и прозы, уверяет нас Эпштейн. Он даже бывает с ним согласен процентов на 90. «Но как только речь заходит об СССР, поражает странное слепое пятно в этом светлом и блестящем уме».

У читателя, знакомого хотя бы только в общих чертах с творчеством и деятельностью Дмитрия Быкова, это суждение должно вызвать недоумение. Как же так? Быков, колумнист «Новой газеты», сатирик, высмеивающий вместе с актером Ефремовым пиар-акции тандема (игру в бадминтон и сбор кукурузы на комбайнах), автор биографии Бориса Пастернака и романов такого качества как «Остромов или ученик чародея» - можно его себе представить как единомышленника ностальгиков по Советскому Союзу вроде, скажем, Юрия Полякова в его «Гипсовом трубаче», или вроде зрителей телефильмов «Старые песни о главном»? Здесь должно быть какое-то недоразумение или – вопреки уверениям автора статьи в уважении к этому «светлому уму» - полемическое заострение основных позиций Быкова. Познакомившись с аргументацией Эпштейна, я пришел к выводу, что в ней наличествует и то и другое: непонимание позиции оппонента и намеренный перегиб его тезисов, доходящих до границ абсурда. При этом, правда, необходимо отметить, что Быков своими медийными выступлениями провоцирует такие реакции.

В доказательство симпатизирующего отношения писателя к советскому прошлому автор статьи приводит высказывание Быкова из интервью с газетой «Аргументы и факты»: «Критика СССР с той точки зрения, что там невозможно было купить колбасу или мужские носки, - величайшая пошлость. Я предпочел бы жить в стране, где есть цель, смысл, идеалы. Для меня это ценнее, чем хорошие носки. Да, Советский Союз был изрядной дырой во многих отношениях, но в эту дыру сквозило будущее».
Слова эти, высказанные известным писателем либерального направления, действительно, могут шокировать. Значит, Быкову хотелось бы видеть на месте путинской России Россию Брежнева или даже Сталина и «предпочел бы» там жить? О каких «целях» и «идеалах» идет речь? Это цели и идеалы тоталитаризма?

Приписать писателю подобные мнения, было бы, мягко говоря, странно и неубедительно. Совместно с другими выступлениями Быкова по этой тематике процитированное высказывание представляет довольно ясное и 'типичное' объяснение его позиции. Самое главное – «масштаб», противопоставление большого и маленького, значительного и ничтожного. В данном случае пошлость «носков» противопоставляется величию исторического проекта, которым несмотря на все являлось, по мнению писателя, советское прошлое. Быков, конечно, хорошо знает, что СССР критикуется, в первую очередь, не за нехватку носков, а за большой террор. Но он выбирает этот «ничтожный» аргумент, чтобы охарактеризовать «ничтожное» постсоветское общество и его основную ценность, потребительство. О реальном Советском Союзе и отвратительных результатах этого исторического проекта этим еще ничего не сказано и менее всего о моральном оправдании большого террора и связанных с ним явлений.

Эпштейн обратного мнения, он понимает высказывание Быкова так, что писатель всему образу советской жизни приписывает превосходство над актуальным состоянием общества: «Да разве дело в колбасе?.. Дело в том, что мы жили в колбе, из которой выпаривали все человеческое, оставляя в сухом остатке порох для завоевания мира. Да, при нехватке колбасы были в избытке Идеалы. Но какие? Минимизировать человека до придатка партийно-чекистских органов. Единица – ноль, единица – вздор...». Добавляются в список «Идеалов» между прочими «всеобщее доносительство», «враги народа», «классовая борьба», «раскулачивание» и «полпотия в грандиозном масштабе». Все это было (за исключением полпотии). Но нужно ли это объяснять Быкову? Кроме того, это перечисление по стилистике показывает именно ту стандартность и стереотипность, которые Быков справедливо отмечает в официальном толковании тематики тоталитаризма.
Таким же образом в статье «Независимой» оцениваются и те «благие начала», которые Быков приписывает советскому режиму, в частности расцвет культуры и литературы и «просветительски-творческие достижения» советских времен. Не без иронии Эпштейн приглашает читателя представить себе судьбу Дмитрия Быкова, родись он на несколько десятков лет раньше. Ни один из его романов не был бы напечатан. За «антисоветчину» (которая, оказывается, все-таки есть у Быкова!) он отбывал бы срок в Мордовии, лет 15, не меньше.

«Важен не вектор, а масштаб»

«Так зачем же всуе хвалить такой режим», «зачем это риторическое самоубийство», спрашивает автор и приводит объяснение самого Быкова: «Да, советская власть натворила отвратительных дел, но при этом всегда говорила очень правильные слова, и эти правильные слова успели воспитать несколько неплохих поколений. Я долгое время для себя решал вопрос, почему это так, и пришел к выводу, что важен не вектор, а масштаб. Советская диктатура была первоклассной, а нынешняя свобода является второсортной, это очень посредственная свобода».
Можно Эпштейна поздравить с удачным выбором этой цитаты. Она, с одной стороны, с достаточной ясностью объясняет позицию Быкова, с другой стороны, обнаруживает парадоксальные и уязвимые стороны этой же позиции. Упоминание нескольких «неплохих поколений» указывает на то, что понятие советского прошлого для Быкова не сводится к органам власти и их политике, а всегда включает и духовную оппозицию, которую эта «первоклассная диктатура» невольно произвела. Советское прошлое – это время не одних генсеков и чекистов, а время Булгакова, Платонова, Пастернака, Солженицына, Гроссмана. Насколько они воспитывались «правильными словами» советской власти – можно думать о понятиях свободы, справедливости, правды-истины, верности и других - , это, разумеется, спорный вопрос. Эпштейн справедливо отмечает: «Нет, воспитывают не сами по себе правильные слова, а именно расхождение правильных слов и отвратительных дел». Результаты подобного воспитания, по мнению Эпштейна, не могут быть иными, чем лицемерие, апатия и цинизм. Можно добавить, что вообще удивляет в размышлениях профессионального писателя безоговорочное сопоставление правильных слов и отвратительных дел.

Более понятным, хотя и не менее спорным, представляется тезис «важен не вектор, а масштаб» (который Эпштейн поставил в заглавие ссвоей статьи). Вектор – это качество данного явления, включая и моральные оценки, такие как добро и зло, в отличие от масштаба, который относится к понятию прекрасного в философии Гегеля. В ответе на статью Эпштейна Быков комментирует эту мысль. В гегелевском смысле прекрасным признается тот предмет, который наиболее полно воплощает свою идею. Именно так по воли автора, должно быть понято его слово о «первоклассной диктатуре». Советская власть была, так сказать, идеальной, образцовой диктатурой. «Если это и похвала, то чисто феноменологическая». Это, конечно, сказано с полным сознанием потенциальной скандальности подобной мысли. Тут экстравагантный художник позволяет себе чисто эстетическую оценку без всякой морали. Не удивительно, что именно эта методическая основа его суждений о советском прошлом вызвала у автора обсуждаемой статьи возмущение по поводу подобного «любования красочным злодейством в его вселенском масштабе». Как параллель к этому «экзальтирующему суперменскому катастрофизму» Эпштейн приводит скандальное выступление немецкого композитора Карлхайнца Штокгаузена, который спустя несколько дней после теракта 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке на прессконференции в Гамбурге заявил: «То, что там произошло, - величайшее произведение искусства. Эти люди одним актом смогли сделать то, о чем мы в музыке даже не можем мечтать».
Отождествление этого, действительно, скандального высказывания с выступлениями Быкова следует отнести к категории грубой полемики. Более убедительным кажется указание Эпштейна на Бориса Пастернака, героя биографии Быкова и близкого ему духовно поэта. Пастернак, как известно, был одним из первых поэтов, от души восславивших Сталина. В стихотворении «Художник» (1936 г.) Сталин фигурирует, в противоположность художнику слова, как идеал «деяния», и характеризуется также 'по масштабу', как человек-гигант («поступок ростом с шар земной»). Быков, по мнению автора статьи, заразился от Пастернака этой болезнью «эстетической тотальгией», «платоно-вагнеровской утопией» о государстве как совершенном произведении искусства. Пастернаку, по мнению Эпштейна, можно простить эту моральную ошибку. Было тогда еще основание надеяться на смягчение сталинского режима. «Тотальгистам» нашего времени автор отказывает в праве на такую ошибку.

Упрек в эстетизации и известном «приукрашивании» советского прошлого, высказанный Эпштейном в адрес Быкова, можно считать обоснованным (хотя такое обращение с деликатной темой можно и считать оправданным свободой искусства). Несправедливо, однако, обвинение Быкова в «тотальгии» в смысле этатизма, тоски по мощному государству. Быков не тоскует по великой державе, а по пафосу утопии, и это разница не маленькая. Заглавие его ответной статьи – «Чума и чумка» – не оставляет сомнения в том, что как советское прошлое, так и постсоветское настоящее не представляют желательного образа жизни, который можно было бы рекомендовать людям наших дней.

«Да здравствует посредственность!»

Сам Эпштейн занимает позицию защитника путинской России, неожиданную позицию для культуролога-публициста либерального направления, но в этом автор не видит проблему: «Неужели не ясно, что самая посредственная свобода неизмеримо лучше самой первоклассной диктатуры, потому что позволяет человеку выжить и сохранить достоинство и милосердие?» Лучшее, что было в истории тоталитарной державы, это, по его мнению, именно перемена масштаба, переход от первоклассной диктатуры к диктатуре посредственной. От Сталина к Брежневу, и далее к Путину: «Да здравствует посредственность!» Нет, отвечает ему Быков: «Диктатура ничтожеств, всевластие 'даздравствующей' посредственности оборачивается массовым растлением».
Позиции оппонентов остаются и после ответной, умеренной в тоне статьи Быкова непримиримыми.

Несмотря на спорность многих его тезисов один аргумент Быкова заслуживает серьезного внимания. Антисоветская настроенность – в противоположность «тотальгии» - сегодня направлена не только на прошлое страны, она имеет и весьма актуальное значение. Это умонастроение, по наблюдению Быкова, встречается не только у либеральных интеллектуалов, но и «у самых что ни на есть 'наших'». «Антисоветская риторика – чрезвычайно удобный аргумент для оправдания всего, что происходит сейчас; удобнее, пожалуй, только антифашизм. 'Если не мы – то скинхеды (ГУЛАГ)'». Каждая попытка защитить советское прошлое или только показать его в несколько ином свете ощущается как угроза не только существующему порядку, но и угрозой установившемуся самопониманию бывших граждан СССР как невинных жертв тоталитаризма. Каждое отклонение от этой линии может возбудить воспоминания и «масштабе» того времени, напомнить каждому о своих тогдашних убеждениях, о личных победах и поражениях в борьбе с господствующим порядком. И подобные воспоминания большинсту из них неприятны , заявляет Быков: «Человек не любит напоминания о своем былом масштабе и о нынешней очевидной деградации».
В связи с такой точкой зрения писатель предвидит обвинение в «сталинизме», но принимает его спокойно. Под маской такого «антисталинизма» он обнаруживает – вслед за Горьким в «Песне о Соколе» - «трусливую апологию уютца в болотце».

«Я не в силах постичь сказанное Быковым»

Из реакций на статью Эпштейна и на ответ Быкова упомяну три голоса (можно предположить, что дискуссия будет продолжаться). Ни один из авторов, отозвавщихся на этот конфликт, не попытался защитить Быкова. Это свидетельствует о том, что его мнение в этом деле слишком далеко от мейнстрима. Характерно признание публициста Ильи Мильштейна в «Новой газете» («Барак чумной, навек любимый», 4 ноября 2011 г.): «Мне понятны мысли, изложенные автором 'Независимой'. Я не в силах постичь сказанное Быковым». Мильштейн подтверждает возражение Эпштейна Быкову, что в обществе широко распространена тоска по мощному государству, а не антисоветизм, как утверждает писатель. Далее он оспаривает мнение Быкова, по которому «диктатура ничтожеств» «оборачивается массовым растлением», и в доказательство указывает на значимость перестройки. Когда на смену Черненко пришел Горбачев, власть и общество находились в состоянии «бесповоротного маразма». Тем не менее и власть, и общество вдруг «очеловечились» на глазах. Это, по мнению автора статьи, говорит о том, что «русский человек благодарно откликается на это сладкое слово – 'свобода'».

В отличие от таких сравнительно умеренных возражений статья Валерии Новодворской, лидера партии «Демократический союз» (на сайте rusref.nm.ru, 14 ноября 2011) отличается явной, отчасти грубой полемикой: «Дмитрий Быков не служит ничему, он вольный сын эфира, прекрасный сатирик, но только полное отсутствие идейности и серьезности делают его скорее гаером и клоуном, чем героем Некрасова, который 'проповедует любовь враждебным словом отрицанья'». Быковская жажда масштаба свидетельствует, по мнению Новодворской, о «болезни советскости» и «хроническом этатизме» российской элиты. Быков оказывается «в лагере всех апологетов СССР и Великой России». Среди его единомышленников названы по очереди Николай Первый, большевики, Михаил Леонтьев вместе с «семейством Михалковых», Путиным и Лимоновым. «Компания труполюбов». Сама Новодворская мечтает о том, «чтобы Россия стала маленькой, скромной, безобидной страной», пусть уменьшенной до размеров Монако или Люксембурга. (Мне, откровенно говоря, не верится в эту идиллию безобидной России, описанную в крайне агрессивном тоне). - Феликс Шведовский (Grani.ru, 16 ноября 2011 г.) в статье «Конфликт Быков-Новодворская: неправы оба» в основном разделяет точку зрения Новодворской, но не согласен с тем, что она еще надеется на какую-то Россию. Русский народ, по его мнению, давно потерял свою национальную культуру. Затевая империю и порабощая другие народы, он, по аналогии с древними римлянами, оказался побежденным их духовной силой: «Только пройдя через горнило смирения, русские возродятся и смогут вернуть себе Святую Русь».
Думается, что не стоит подробно обсуждать, кто тут прав или неправ. Исходная тематика теряется в полной неразберихе бездоказательных утверждений и взаимных обвинений.

Нацистское прошлое Германии – в пример России?

В связи с наблюдательским пунктом этого блога, находящимся в Германии, следует обратить внимание на сопоставление проблемы советского прошлого с аналогичной проблемой нацистского прошлого Германии. Быков в своей ответной статье Эпштейну приводит слова Томаса Манна из «Истории 'Доктора Фауста'», которые можно было бы прочитать как похвалу Гитлеру. Благодаря способности фюрера «упрощать» чувства, вызывать «смертельную ненависть», его политика вызвала и мощное антифашистское движение. В связи с этим Манн говорит о « благотворной в нравственном отношении эпохе». Мильштейн в ответ на это приводит другое высказывание Томаса Манна несколько иного содержания. Писатель там говорит о том, что следовало бы уничтожить все книги, напечатанные в Германии с 1933 по 1945 год, потому что «от них неотделим запах позора и крови». Значит, не такой уж благотворной немецкий классик считал эпоху нацизма. Одновременно Мильштейн указывает на то, что было бы несправедливо применить аргумент Манна к русской литературе советского периода, «в которой запах крови неотделим от запаха цветов, пробивавшихся сквозь асфальт». (Это именно то, что имеет в виду Быков, когда он говорит о «масштабе» советского прошлого, и в чем упрекают его критики.)
Далее Мильштейн указывает на то, что опыт Германии с его «первоклассной диктатурой» для россиян небезытересен именно тем, что феномен этот там «давно изучен и проклят». Поколение отцов в глазах детей так и не смогло отмыться от своего красно-коричневого прошлого. Мильштейн, однако, не забывает отметить, что прямые аналогии здесь не корректны: «немцы были побеждены, а мы победили себя сами». Печальный результат этого самоубийства автор отмечает, «подавляя тяжелый вздох», при сравнении современного немецкого социума с российским.

«Тотальгия» – есть она и в Германии

Добросовестный автор блога, к сожалению, вынужден внести маленькое исправление в лестный отзыв об образцовом обращении немцев со своим прошлым. В момент, когда пишутся эти строки, в СМИ Германии идет ожесточенная дискуссия о беспримерном скандале. Случайно была обнаружена неонацистская банда, которой удалось через десятилетие неопознанно совершить серию терактов и убийств. Несмотря на то, что жертвы, как правило, были иностранцами, полиция и органы государственной безопасности не осознали политической мотивированности этих преступлений и объявили их обычными уголовными актами, совершенными отдельными преступниками. Странную эту слепоту ответственные чиновники объясняют тем, что возможность организованного политического террора «справа» казалась им исключенной (в отличие от «левого» экстремизма и терроризма, который в Германии давно известен и тщательно отслеживается). Коричневое прошлое особенно в восточных землях бывшей ГДР продолжает свое существование. В экстремальных случаях целые местности находятся под контролем неонацистских групп. Такая ситуация возможна только благодаря соответствующему умонастроению большой части населения. «Тотальгия» – есть она и в Германии.
В связи с этим следует отметить, что Быков к «благим началам» советской диктатруры причисляет и «подавление пещерного национализма и мракобесия».

Призыв к первоклассной Свободе

Можно предъявить Дмитрию Быкову те или другие претензии, есть основание упрекнуть его в известной лукавости и кокетстве. Но если вообще допустимо включить его «в лагерь всех апологетов СССР и Великой России» (В. Новодворская), то этот «вольный сын эфира» в этом лагере занимает место между всеми стульями, и именно в этом, как мне кажется, его заслуга. Своими намеренно парадоксальными высказываниями Быков скрывает уязвимые стороны антисоветской позиции и заставляет своих либеральных единомышленников защитить нелюбимую ими «второсортную свободу». Это им, по моему впечатлению, не удалось. Автор романа «Синдром Феникса», на мой взгляд, гораздо убедительнее показал преимущество медленной и кропотливой работы 'маленьких' людей за лучший мир перед «подвигами» 'больших' героев советского прошлого.
Быков, как защитник «масштаба» того же советского прошлого, занимает противоположную позицию, так что на страницах этого блога случайно получается разговор двух художников pro et contra. Быков проводит критику антисоветского мейнстрима со свойственным ему остроумием. Его призыв к образу жизни, в котором цели и идеалы выше «хороших носков», говорит о потребности художника в «масштабе» вещей. Нечто подобное выражалось когда-то в размышлениях Николая Бердяева о «правде и лжи коммунизма», обсуждаемых в этом блоге. Основная ценностью у Бердяева, правда, не была эстетика, а христианство и вместе с ним свобода личности.
Не в последнюю очередь здесь следует отметить и близость позиции Быкова к «романтизму» Максима Горького. В своей биографии Горького Быков темпераментно защитил художественную значимость таких, казалось бы, безнадежно устарелых произведений как «Песня о Соколе» и «Песня о Буревестнике». Он там по-новому открыл жажду сбоводы, какой-то «грозный восторг». Провокационный тезис Быкова о советской «первоклассной диктатуре», это, по существу, призыв не к великому государству, а к первоклассной Свободе.

P.S. На массовом оппозиционном митинге 10-го декабря на Болотной площади в Москве выступил и Дмитрий Быков.



Дмитрий Быков: «Путеводительское»
Антисоветчик – звучит гордо! Спор о статье А. Подрабинека
«Правда и ложь коммунизма» – Несвоевременные мысли Николая Бердяева
«... я с детства не люблю подвигов» – Роман «Синдром Феникса» Александра Слаповского

Категория: Россия и россияние - самоидентификация

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы