Блог > Вклад: Горький-художник – он еще ждет своего открытия

Горький-художник – он еще ждет своего открытия

Четверг, 05 декабря 2013, 15:20:58 | Армин Книгге

Запись является текстом доклада автора блога, предназначенного для Международной научной конференции «Юбилейные `Горьковские чтения`, посвященные 145-летию со дня рождения М. Горького», состоявшейся 25 марта 2013 г. в московском Институте мировой литературы им. А.М. Горького. Доклад был прочитан в отсутствии автора на пленарном заседании конференции.



«К нам Горький неизменно обращен лицом художника: мы сомневаемся, есть ли у него иное лицо» [1]. Столетие спустя эти слова Александра Блока, высказанные в статье «Народ и интеллигенция» (1909 г.) могут показаться почти парадоксальными. К нам, читателям двадцать первого века, Горький обращен мнoжеством лиц, а лицо художника в этом ряду не занимает первое место. Блок противопоставил художника Горького Луначарскому и другим идеологам социал-демократической партии, с которыми его связала концепция «богостроительства». В наше время к роли Горького мыслителя-большевика добавиля ряд инных определений его значимости, как правило, не имеющих прямого отношения к его художественному творчеству: Горький в роли радикального критика тех же большевиков, эмигранта и хранителя (а в глазах эмиграции: изменника) единой российской культуры, союзника Сталина в организации советской литературы и защитника советского государства, а вдобавок в роли потенциального оппонента вождя в последние годы жизни и даже возможной жертвы сталинского террора.

У большинства читающей публики Горький все еще фигурирует как символ советской культуры, соответствующие газетные штампы «буревестник революции», «родоначальник советской литературы», «основоположник социалистического реализма» неизменно продолжают определять репутацию писателя, несмотря на свидетельства участников литературоведческой работы над наследием Горького. Некоторые из них откровенно говорили о систематической фальсификации, имеюшей место в этой области советской науки и культурной политики. Односторонность и примитивно-плакативная презентация образа писателя имели таким образом парализующее влияние на процесс исследовательской работы над горьковским наследием. Заниматься Горьким могло помешать научной репутации, поэтому даже некоторые качественные работы о Горьком, появившиеся в свет, не нашли заслуженного признания. Эффект этот, думается, не вполне преодолен до сих пор. Он в известной мере даже усилился тем, что с девяностых годов в дискуссию о Горьком хлынул двойной поток отрицательных суждений о писателе. Это были, с одной стороны, попытки либерально и антисоветски настроенных критиков и писателей развенчать советского кумира и, с другой стороны, взгляды вернувшихся на родину литературных авторитетов эмиграции, имеющих свои счеты с тем же представителем советской власти. Мнения этих разных по происхождению порицателей писателя совпадали в том, что художественные способности Горького крайне ограничены, и его значение в истории русской литературы равняется нулю. Российский читатель впервые имел возможность познакомиться с тезисом Владимира Набокова, что «художественный талант Горького не имеет большой ценности», а писатель этот разве только «не лишен интереса как яркое явление русской общественной жизни» [2]. Список недостатков Горького у Набокова кроме «убогости его дара» охватывает «низкий культурный уровень», «псевдоинтеллигентность» и склонность к продолжению традиции плоских сентиментальных жанров. Одновременно российский читатель увидел Горького в уничтожающем портрете пера Ивана Бунина, в котором тот же недостаток культуры и образования иллюстрировался описанием внешнего облика и поведения писателя, придающим ему черты представителя какой-то примитивной, нецивилизованной расы («Скулы у него выдавались совсем по-татарски. Небольшой лоб ... был морщинист, как у обезьяны...»[3]). Нет необходимости здесь в подробностях обсуждать явную предвзятость и несправедливость этих суждений и их мотивы, более или менее понятные в контексте личного опыта писателей. Эти экстремальные позиции по отношению к Горькому интересны, однако, тем, что авторы невольно подтвердили оспариваемую ими значительную роль писателя в истории русской литературы. Оба они были не способны объяснить феномен его мировой славы, по словам Бунина, «совершенно беспримерной по незаслуженности» [4]. Мысль Александра Блока, что Горький – «русский художник» и «ценно в нем то, что его роднит не с Луначарским, а с Гоголем» [5], была для них абсолютно неприемлема.

В сегодняшней ситуации неопределенности и противоречивости господствующих мнений о Горьком, однако, только возвращение к блоковской позиции обещает убедительные результаты в поисках целостной и справедливой концепции личности и творчества Горького. Сам Горький всю жизнь придерживался идеала «русского художника», с равномерной акцентуацией на обеих частях этой формулы. Главной заботой его была национальная судьба, и задаче преодоления «мерзостей» жизни и развития разумного национального самопознания он посвятил себя во всех разновидностях своей деятельности со свойственной ему огромной энергией, как писатель, как революционер, как апологет «гордого человека» и как защитник и организатор культуры и литературы. Но во всех сферах деятельности он в глубине души остался художником, т.е. свободной и самобытной личностью, даже в тех, увы, нередких случаях, когда он поддавался давлению многочисленных обязанностей и зависимости, связанных с его окружением. В письме Илье Репину 1899 г. молодой Горький перед знаменитым современником объявил себя сторонником свободы и независимости художника и универсального значения искусства: «Человек во всей деятельности своей, - а в искусстве всего больше, - должен быть художествен, т.е. красив и силен, как Бог» [6]. Реализовать такой идеал в условиях истории двадцатого века было, разумеется, большой иллюзией, но Горький до конца не отказался от него. В его характере, если выражаться в несколько упрощенной формуле, столкнулись художник и антихудожник. К чертам первого относятся его ненасытное любопытство к «интересным» людям, мыслям и историям, способность сопротивляться господствующим мнениям, уважительное отношение к идеологическим оппонентам, признание продуктивной силы сомнения и критического самонаблюдения. Черты антихудожника обнаруживались в его склонности к рассудочности и учительству, в апологии власти и насилия (над человеком и природой), в обожании «возвышающего обмана» и готовности закрыть глаза при конфронтации с неприятными «низкими истинами». Вместе взятые черты эти создают крайне противоречивый образ писателя Максима Горького, но есть основание утверждать, что в итоге качества «русского художника» перевешивают противостояшие им свойства его личности, и что он по праву занимает свое место в ряду классиков русской литературы.
Художественность Горького, однако, существенно отличалось от понятия литературы, представляемой Набоковым и Буниным. Горький с момента его появления являлся тем, что на языке наших дней называется знаковой или брендовой фигурой. Неприязнь многих известных современников к этому молодому человеку, пришедшему в этот мир неизвестно откуда, «чтобы не соглашаться», имела понятные причины. Но охарактеризовать Горького с полным знанием всего его творческого пути как «писателя, обделенного остротой зрения и воображением» (Набоков) [7], свидетельствует об удивительной слепоте критика.

В доказательство удивительной художественной изобретательности и силы его воображения можно привести целый ряд достижений, составляюших бренд «Максим Горький», в том числе переосмысление и обновление понятий «оптимизм», «романтизм» и «героизм» и создание символа «Человека» в разнообразных мифических образах и в новонайденном и колоритно оформленном социальном типе «босяка». С самого начала читателей поразило искусство горьковского портрета, его открытие мира народа как мира самобытных индивидуальностей вместо идеализиворанных представителей народа русской классики и литературы народничества. Примечательна была и способность молодого автора придумывать заостренные ситуации, в которых отражается целый комплекс социально-философских проблем («На дне», «Челкаш», «Каин и Артем», «Мой спутник»).
В своем дальнейшем развитии Горький обогатил русскую литературу -назовем только самые главные достижения - новым жанром автобиографии, существенно отличавшейся от классических образцов «счастливого детства»; энциклопедией «русских людей, какими они были» («По Руси», «Заметки из дневника. Воспоминания»), новым типом воспоминаний об именитых современниках («Лев Толстой», «В.И. Ленин»); единственным в своем роде анализом феномена предательства («Карамора» и др.) и, наконец, новым в русской литературе жанром «романа сознания» («Жизнь Клима Самгна»), образцом современной интеллектуальной прозы западного типа (Томас Манн, Роберт Музиль и др.). Даже явные художественные неудачи, как повесть «Мать», свидетельствуют о смелости художника в поисках «нового слова», в данном случае сакрализации рассказа о русской революции.
Об этом оригинальном и многостороннем писателе читающая публика в России и на Западе мало осведомлена. Имя Горького связывается, помимо штампов советского времени, скорее с частным человеком Горьким, героем богатой сенсациями биографии. И литературоведческая работа сосредоточена на проблемах биографии писателя, в которой еше немало белых пятен. Появление ряда ценных работ из окружения традиционного горьковедения и двух интересных монографий для широкой публики [8] не принесло существенного изменения этой ситуации.
Может показаться, что пророчество, высказанное А. Чеховым столетие назад, оправдалось: «По-моему, будет время, когда произведения Горького забудут, но он сам едва забыт даже через тысячу лет» [9]. А кем, спрашивается, является «он сам» без его книг? Все сушественное о Горьком дошло до нас из его собрания сочинений, включая статьи и письма, только частично опубликованные. Опираясь исключительно на воспоминания современников, едва ли возможно было бы сохранить память о Горьком.

В настоящий момент для восстановления более справедливого восприятия наследия Горького требуется вместо исследования биографии усиленное внимание к художественной продукции автора. Такая рекомендация в адрес участников исследовательского процесса над Горьким высказывается в вышедшей в 2008 г. книге американского слависта Дональда Фенгера, известного своими работами о Гоголе и Достоевском. Книга эта – «Толстой Горького и другие воспоминания. Ключевые тексты Горького и о Горьком» [10] – примечательна во многих отношениях. Она является одновременно монографией о писателе и хрестоматией значительных произведений самого автора и воспоминаний о нем. Подборка литературных портретов Л. Толстого, А. Чехова, Л. Сулержицкого, Л. Андреева и А. Блока вместе с выдержками из собрания «Заметки из дневника. Воспоминания» отражает самые лучшие стороны художественной прозы Горького и его исключительное значение в качестве героя и свидетеля своей эпохи. Тем же принципом ученый руководствовался при выборе воспоминаний современников о писателе. В портретах Горького пера Ф. Ходасевича, Е. Замятина, Б. Эйхенбаума и Г. Адамовича создается сложный облик человека и писателя, проблематичный во многих отношениях, но именно этим неизменно вызывающий любопытство читателя. Фенгер своей подборкой текстов принимает попытку предложить «канон» горьковского наследия, о котором пока нет консенса в кругах специалистов. В этом каноне по праву подчеркивается автобиографический, мемуарный характер горьковкого творчества. Тем не менее, по мнению Фенгера, мы имеем дело с автором, который вследствие своего отрицательного отношения ко всей сфере личной, интимной жизни систематически избегает откровенные высказывания от первого лица и предпочитает скрыться за многочисленными масками своих персонажей. В связи с этим Фенгер отсылает к теме мифологизации Горьким собственной жизни (жизнетворчества, life creation), представленной в работах американской славистики. В наших суждениях о Горьком, по мнению Фенгера, всегда остается что-то релятивное, предварительное, допускающее и другие решения вопроса. Фенгер сопоставляет работу над текстами Горького (художественными и нехудожественными) с интерпретацией самых больших «нарративов» мировой литературы. Этот скорее литературный, чем литературоведческий подход подчеркивает сложность феномена Максима Горького, который, по заключительному слову ученого, «взывает к раскрытию» [11].

Примечания
1. Блок А. Собр. соч. в 8 т. М. Л., 1960. Т. 5. С. 321.
2. Набоков В. Лекции по русской литературе. М., Издательство «Независимая газета», 1999. С. 386.
3. Бунин И. Горький //Максим Горький: pro et contra. Антология, СПб, 1997. С. 113.
4. Максим Горький: pro et contra. С. 109.
5. Блок А., Собр. соч. Т. 5. С. 321.
6. А.М. Горький И.Е. Репину. 23 ноября 1899. ПСС. Письма. Т. 1. М., 1997. С. 378.
7. Набоков В. Лексции по русской литературе. С. 387-388.
8. Басинский П. Горький. М., 2005; Быков Д. Был ли Горький? М., 2008.
9. Чехов А. А.И. Сумбатову (Южину) 26 февраля 1903 г. ПССП. Письма. Т. 11. М., 1982. С. 164.
10. Gorky’s Tolstoy and other reminiscences: key writings by and about Maxim Gorky; translated, edited, and introduced by Donald Fanger. Yale University Press. New Haven & London, 2008.
11. Gorky’s Tolstoy and other reminiscences. P. 290.

Категория: Спор о Горьком

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы